ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

 

потом он наклонил голову к одному из своих почтенных товарищей и спросил:
- Этот минг - один из вождей своего племени?
- Первый среди своих соплеменников.
- Чего же ты еще хочешь, девушка! Великий воин берет тебя в жены. Иди, твой род не угаснет.
- Лучше, в тысячу раз лучше, чтобы он угас, - воскликнула с ужасом Кора, - чем подвергнуться такому унижению!
- Гурон, ее душа в палатках ее отцов. Девушка, которая идет замуж поневоле, приносит несчастье в вигвам.
- Она говорит языком своего народа, - возразил Магуа, смотря с горькой иронией на свою жертву. - Она из рода торгашей и торгуется из-за ласкового взгляда. Пусть Таменунд скажет что следует.
- Возьми за нее выкуп, а от нас пожелание тебе счастья.
- Я не возьму ничего, кроме того, что принес сюда!
- Ну так уходи с тем, что принадлежит тебе! Великий Маниту запрещает делавару быть несправедливым.
Магуа подскочил к своей пленнице и с силой схватил ее за руку. Делавары отступили в полном молчании, и Кора, как бы сознавая, что всякие мольбы будут напрасны, приготовилась беспрекословно подчиниться своей участи.
- Погоди, остановись! - крикнул Хейворд, выскакивая вперед. - Сжалься, гурон! За нее дадут такой выкуп, что ты станешь первым богачом в твоем племени.
- Магуа - краснокожий, он не нуждается в побрякушках бледнолицых.
- Золото, серебро, порох, свинец - все, что нужно воину, будет в твоем вигваме, все, что необходимо великому вождю!
- Хитрая Лисица очень силен! - крикнул Магуа, бешено потрясая рукой, в которой держал руку несопротивлявшейся Коры. - Месть в его руках.
- Боже всемогущий, - сказал Хейворд, в отчаянии сжав руки, - неужели ты допустишь это? Тебя, справедливый Таменунд, молю о пощаде!
- Слова делавара сказаны, - ответил старик, закрывая глаза и опускаясь на свое место. - Мужчины не говорят дважды.
- Великий вождь поступает мудро и благоразумно, не теряя времени на повторение того, что уже сказано, - проговорил Соколиный Глаз, делая Хейворду знак, чтобы он замолчал, - но каждый воин должен, в свою очередь, хорошенько обдумать решение, прежде чем всадить томагавк в голову своего пленника… Гурон, я не люблю тебя и вообще не могу сказать, чтобы кто-нибудь из мингов видел снисхождение с моей стороны. Можно смело предположить, что война окончится не скоро и много еще ваших воинов встретится со мной в лесу. Ну, так рассуди, кого ты предпочитаешь привести пленником в свой лагерь: эту женщину или такого человека, как я?
- Неужели Длинный Карабин отдаст свою жизнь за женщину? - нерешительно спросил Магуа, который уже собрался уходить из лагеря со своей жертвой.
- Нет-нет, я этого не говорил! - ответил Соколиный Глаз, отступая с надлежащей осторожностью при виде жадности, с которой Магуа слушал его предложение. - Это была бы слишком неравная мена: отдать воина в полном расцвете сил за девушку, даже лучшую здесь, на границах… Я мог бы согласиться отправиться на зимние квартиры теперь же, по крайней мере, за шесть недель до того, как опадут все листья, с условием, что ты отпустишь девушку.
Магуа отрицательно покачал головой и сделал толпе знак расступиться.
- Ну, хорошо, - прибавил разведчик с видом человека, еще не пришедшего к окончательному решению, - я добавлю еще «оленебой». Поверь слову опытного охотника, это ружье не имеет себе равного.
Магуа ничего не ответил на это предложение и продолжал прилагать усилия, чтобы раздвинуть толпу.
- Может быть… - сказал разведчик, теряя свое напускное хладнокровие, - может быть, если бы я согласился научить ваших воинов, как владеть этим ружьем, ты бы изменил свое решение?
Магуа снова приказал расступиться делаварам, которые продолжали окружать его непроницаемым кольцом в надежде, что он согласится на мирное предложение.
- Чему суждено быть, то должно случиться раньше или позже, - продолжал Соколиный Глаз, оборачиваясь к Ункасу с печальным, смиренным взглядом. - Негодяй знает свое преимущество и пользуется им! Да благословит тебя бог, мальчик! Ты нашел себе друзей среди своего родного племени; я надеюсь, что они будут так же верны тебе, как я. Что касается меня, то рано или поздно я должен умереть, и большое счастье, что мало кто будет плакать обо мне. Этим чертям, по всей вероятности, все-таки удастся завладеть моим скальпом, а днем раньше, днем позже - это не имеет значения. Да благословит тебя бог! - проговорил суровый житель лесов, опуская голову.
Но он тотчас же поднял ее и, смотря печальным взглядом на юношу, прибавил:
- Я люблю вас обоих - тебя и твоего отца, Ункас, хотя у меня с вами разный цвет кожи. Скажи сагамору, что в самые тревожные минуты я никогда не забывал о нем. Прошу тебя, думай иногда обо мне, когда будешь идти по счастливому пути. Ты найдешь мое ружье в том месте, где мы спрятали его: возьми его и оставь себе на память. И слушай, мальчик: так как ваши обычаи не отрицают мести, не стесняйся пускать это ружье в дело против мингов. Это несколько смягчит горе обо мне и успокоит твою душу… Гурон, я принимаю твое предложение: освободи эту женщину. Я - твой пленник.
При этом великодушном предложении в толпе раздался тихий, но ясный шепот; даже самые свирепые из делаваров выражали одобрение при виде такой мужественной решимости. Магуа остановился, и одно мгновение казалось, будто он поколебался. Но, взглянув на Кору глазами, в которых свирепость как-то странно сочеталась с выражением восторженного удивления, он принял окончательное решение.
Он выразил свое презрение к предложению разведчика, немедленно вскинул голову и сказал твердым, уверенным голосом:
- Хитрая Лисица - великий вождь, он не меняет своих решений… Пойдем, - обратился он к пленнице, властно кладя руку ей на плечо. - Гурон не пустой болтун: мы идем.
Девушка отшатнулась с горделивым видом, полным женского достоинства; ее темные глаза вспыхнули, яркий румянец, похожий на прощальный луч заходящего солнца, разлился по лицу.
- Я ваша пленница, и, когда наступит время, я буду готова идти хотя бы на смерть, но сила здесь ни при чем, - холодно проговорила она и, обернувшись к Соколиному Глазу, прибавила:
- От души благодарю вас, великодушный охотник! Ваше предложение бесполезно, я не могла бы принять его, но вы можете оказать мне услугу даже большую, чем та, которую вы так великодушно предлагали. Взгляните, на это несчастное, изнемогающее дитя! Не покидайте ее, пока она не доберется до места, где живут ее друзья! Я не стану говорить, - прибавила она, крепко пожимая жесткую руку разведчика, - что ее отец наградит вас, - люди, подобные вам, стоят выше наград, но он будет благодарить и благословлять вас. Боже мой, если бы я могла услышать благословение из его уст в эту ужасную минуту!.. Голос ее внезапно прервался; она молчала в течение нескольких минут, потом подошла к Дункану, продолжавшему поддерживать ее лишившуюся чувств сестру, и добавила более спокойным тоном:
- Мне остается еще обратиться к вам. Нечего говорить, чтобы вы берегли сокровище, которым будете обладать. Вы любите Алису, Хейворд, и ваша любовь простила бы ей тысячу недостатков! Но она добра, кротка, мила, как только может быть живое существо. В ней нет ни одного такого недостатка, который мог бы заставить покраснеть самого гордого из людей. Она красива… О, удивительно красива! - прибавила она с любовью и печалью, кладя смуглую руку на мраморный лоб Алисы и откидывая золотые волосы, падавшие на глаза девушки. - А душа ее чиста и белоснежна. Я могла бы сказать еще многое, но пощажу вас и себя…
Голос ее замер, она наклонилась над сестрой. После долгого, горестного поцелуя она поднялась и со смертельно бледным лицом, но без малейшей слезинки в лихорадочно горящих глазах повернулась к дикарю и сказала с прежним надменным видом:
- Ну, теперь я готова идти, если вам угодно.
- Да, уходи, - крикнул Дункан, передавая Алису на руки индейской девушки, - уходи, Магуа, уходи! У делаваров есть свои законы, которые запрещают удерживать тебя, но я… я не обязан подчиняться им. Ступай, злобное чудовище, чего же ты медлишь?
Трудно описать выражение, с которым Магуа слушал слова молодого человека. Сначала на лице его мелькнуло злорадство, но в следующее же мгновение оно сменилось обычным холодным, хитрым выражением.
- Лес открыт для всех, - отвечал он. - Щедрая Рука может идти туда.
- Постойте! - крикнул Соколиный Глаз, хватая Дункана за руку и насильно удерживая его. - Вы не знаете коварства этого дьявола. Он заведет вас в засаду, а ваша смерть…
- Гурон… - прервал его Ункас. До сих пор, покорный строгим обычаям своего племени, он оставался внимательным, серьезным слушателем всего, что происходило перед ним. - Гурон, справедливость делаваров исходит от великого Маниту. Взгляни на солнце. Оно стоит теперь около верхних ветвей вон тех кустов. Твой путь открыт и не длинен. Когда солнце поднимется над деревьями, по твоим следам пойдут люди.
- Я слышу карканье вороны! - сказал Магуа с насмешливым хохотом. - Догоняй! - прибавил он, взмахнув рукой перед толпой, медленно расступившейся перед ним. - Вейандоту не страшны делавары! Собаки, зайцы, воры, я плюю на вас!
Его презрительные слова были выслушаны делаварами в мертвом, зловещем молчании. Магуа беспрепятственно направился к лесу в сопровождении своей спутницы, под защитой нерушимых законов гостеприимства индейцев.
Глава 31
Флюэллен. Избивать мальчишек и обоз - Это противно всем законам войны. Более гнусного злодейства и придумать нельзя. Скажите по совести, разве я неправду говорю?
Шекспир. «Генрих V»
Пока враг и его жертва были еще на виду у толпы, делавары оставались неподвижными, словно прикованные к месту, но, как только гурон исчез, могучие страсти вырвались наружу, и толпа заволновалась, как бурное море. Ункас продолжал стоять на возвышении, не отрывая глаз от фигуры Коры, пока цвет ее платья не смешался с листвой леса. Сойдя с возвышения, он молча прошел среди толпы и скрылся в той хижине, из которой вышел. Наиболее серьезные и наблюдательные воины заметили гнев, сверкавший в глазах молодого вождя, когда он проходил мимо них. Таменунда и Алису увели, женщинам и детям приказано было разойтись. В продолжение следующего часа лагерь походил на улей потревоженных пчел, дожидавшихся только появления своего предводителя, чтобы предпринять отдаленный полет. Наконец из хижины Ункаса вышел молодой воин; решительными шагами он прошел к маленькой сосне, росшей в расселине каменистой террасы, содрал с нее кору и безмолвно вернулся туда, откуда пришел. За ним вскоре пришел другой и оборвал с дерева ветви, оставив только обнаженный ствол. Третий раскрасил голый ствол темно-красными полосами. Все эти проявления воинственных намерений предводителей племени принимались воинами в угрюмом, зловещем молчании. Наконец показался и сам могиканин: на нем не было никакой одежды, кроме пояса и легкой обуви; половина его красивого лица была сплошь разрисована угрожающей черной краской.
Медленной, величественной походкой Ункас подошел к обнаженному стволу дерева и стал ходить вокруг него размеренными шагами, исполняя что-то вроде древнего танца и сопровождая его дикими звуками военной песни своего народа. Та песня была печальной, даже жалобной, и могла соперничать с песнями птиц; то звуки ее внезапно обретали такую глубину и силу, что слушателей охватывала дрожь. В песне было мало слов, но они часто повторялись. Если бы можно было перевести слова этой необычайной песни, то они звучали бы примерно так:
Маниту! Маниту! Маниту!
Ты велик, ты благ, ты мудр!
Маниту, Маниту!
Ты справедлив!
В небесах, в облаках, о! я вижу
Много пятен - много темных, много красных,
В небесах, о! я вижу
Много туч.
И в лесах и вокруг, о! я слышу
Вопли, протяжные стоны и крик,
В лесах, о! я слышу
Громкий крик!
Маниту! Маниту! Маниту!
Я слаб - ты силен, я бессилен.
Маниту! Маниту!
Мне помоги!
Конец каждой строфы Ункас пел громко и протяжно, что вполне соответствовало выраженным в ней чувствам. Первый куплет песни, где выражалось почитание, Ункас пропел спокойно и величаво; второй куплет был описательный;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

загрузка...