Таким же образом для
издательства "Знание" была создана научно-популярная брошюра "У нас
импотентов нет!". Яков Маркович накатал ее с особым удовольствием. Сам он
наотрез отказался лечиться, заявив, что лично ему так жить на свете гораздо
спокойнее.
Подумывал Сизиф Антонович о том, что и ему хорошо бы съездить за
границу, посмотреть кое-что. Но он понимал, что его ни за что не отпустят.
Однажды Сагайдак прочитал в воспоминаниях Уинстона Черчилля, что у власти
должны стоять люди, физически здоровые, иначе на решениях, принимаемых ими,
могут отразиться их состояния. Генеральный импотентолог обладал в этой
области слишком секретной государственной информацией.
_52. ДЕСЯТЫЙ КРУГ_
На Фестивальной улице, в двух кварталах от Речного вокзала, Яков
Маркович выбрался из такси. Хотя он бывал здесь часто, он долго стоял,
соображая, в какой из двух десятков домов-близнецов ему надо войти. Спросить
в эту ночную пору было не у кого. Наконец он угадал подъезд и поднялся в
квартиру на последнем этаже, владелец которой не терпел, чтобы у него ходили
на голове. На звонки отозвался быстрый собачий лай, потом послышались
размеренные шаги. Сизиф Антонович, мужчина гигантский во всех отношениях, с
львиной гривой курчавых седых волос, в халате, наподобие старого
арестантского, на который пошел, наверное, рулон махровой ткани, синей в
белую полоску, сграбастал Раппопорта в объятия. Белоснежная болонка Киса,
визжа от радости, скакала вокруг Якова Марковича, ухитряясь при каждом
прыжке лизнуть ему руку.
-- Здорово, сиделец! Чертовски рад, Рапик, тыр-пыр-тыр!.. -- Сагайдак
прибавил длинную тираду, понять которую посторонний человек мог бы только
после перевода ее с блатного на лагерный, с лагерного на матерный, а уж с
матерного на русский. -- Раздевайся, в рот тебя долбать. Я сейчас...
Волоча шлепанцы, Сизиф Антонович протопал в комнату и поднял брошенную
на диван телефонную трубку.
-- Так вот, душа моя! -- продолжил он разговор с неизвестным
собеседником. -- Отдельную квартиру для себя и молодой жены ты получишь
только одним способом. Поверь, ничто так не действует на жилищную комиссию,
как недержание мочи. Справку я дам... Опровергнуть? Не-воз-мож-но! Заставить
твои мышцы крепче держать мочу не смог бы даже Ягода... Ну, что? Согласен?..
Тогда слушай. За несколько часов до прихода жилищной комиссии собери
побольше ненужной одежды. Тщательно закрой форточки. И пусть ваша семья
мочится только в тряпье, чтобы ни капли не пропадало! Ты понял? И папа, и
мама, и твоя молодая жена, не говоря уж о тебе! Дальше самообслуживание:
помочившись, каждый берет свою тряпку и бежит ее развешивать на батарее. Да,
и все пейте как можно больше чаю!.. Вы хотите новую квартиру или вы не
хотите? Если хотите, и вам придется понюхать... Соседям скажи, что если они
будут шуметь, ты их всех заразишь недержанием мочи, понял, в рот тебя
долбать?
Развалившись на низком кресле, Яков Маркович полуприкрыл усталые веки,
рассеянно скользя зрачками по знакомым предметам. Собака улеглась возле
него, похлопывая хвостом о его грязную штанину. Квартира Сагайдака была
полной противоположностью его собственной. Стену, диван, пол укрывали ковры.
Старинные вазы, подсвечники, лампы, шкатулки, статуэтки, полу- и полностью
обнаженные фигурки в фривольных позах -- в хаосе заполняли плоские
пространства на серванте, письменном столе и этажерках, красовались на
полках перед книгами и между тускло мерцавшей в полутьме фарфоровой и
серебряной посудой. Справа и слева от двери распластались два гобелена,
японский и китайский. Хрустальная люстра на потолке могла конкурировать
разве что со своей сводной сестрой в Большом театре.
-- Прости меня, Яша, -- Сизиф Антонович отнес телефон в угол и накрыл
его грелкой для чайника -- русской бабой, одетой в сарафан. Затем хозяин
заходил по комнате, живописно останавливаясь то на фоне японского гобелена,
то на фоне персидского ковра. -- Ведь без моих рекомендаций они умрут в
коммуналке. Ну, да ладно!.. Ты, Яша, удачно меня застал. Я вчера появился.
-- Где был? -- удивился Яков Маркович, зная, что профессор до лета
никуда не сматывается.
Сагайдак подошел к Раппопорту вплотную и тихо сказал:
-- Умер Великий Зека...
-- Баумбах?! Но где?
-- Там. Я был там, сиделец... Мне позвонила его родственница, старуха.
Ей сообщили телеграммой, что он умер. Теперь они иногда сообщают... Я тут же
молнировал им, что приеду и похороню его сам. Я должен был, ты же понимаешь,
Яша...
-- А где это?
-- Где? Все последние годы он работал в лагере в Потьме.
-- Слыхал. Сверхсекретная шарашка.
-- Она! Еле попал... В конце концов они согласились выдать труп. Я спас
старика от общей могилы. Труп я получил, но он уже начал разлагаться.
Хорошо, я сообразил взять с собой заморозку.
-- Он сам умер или помогли?
-- Я произвел вскрытие и убедился, что он умер просто от старости. Я
стал искать гроб и достать не смог. Гроб я сделал сам, украв ночью доски на
лесопилке. Машину мне тоже не дают. Договорился в Саранске с таксистом за
пятьсот рублей съездить туда и обратно. Но гроб везти таксист отказался
наотрез. Тогда я посадил Баумбаха на заднее сиденье и всю дорогу его держал
в обнимку. В Саранске, найдя ход через обком партии, сделал цинковый гроб и
справку, разрешающую привезти труп в Москву. Прошлым утром я кремировал
Великого Зеку.
-- Почему не позвонил?
-- Прости великодушно, но я хотел стоять в почетном карауле один. Он
мой учитель. Я был доходягой -- он меня спас.
-- Он спас нас и пол-Караганды.
-- Это был классный уролог. Слава его была столь велика, что однажды
зека Баумбаха взяли, переодели в генерала медицинской службы и увезли на
самолете. И он консультировал почечную колику у Усатого. А после
консультации его раздели и столкнули в лагерь с подпиской молчать под
угрозой расстрела. Не убили -- вдруг опять потребуется. Все лагерное
начальство его слушалось. Без него гебоны проржавели бы от люэса, в
просторечье именуемого сифилисом! Я его жалкий подражатель!..
-- Слушай, Антоныч, а почему он-таки упрямо не хотел на свободу? Ведь
его двадцать пять давно кончились!..
-- Просто был умней нас. Он понимал, что выйти некуда. Свободней, чем в
лагере, не будет. Там его кормили, жилье было хорошее, нары без щелей, жен
восемь или девять, и все его обожали. А приварок он имел -- дай Бог каждому.
Что еще советскому человеку надо? Его чтили все: и уголовники, и
политические.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164
издательства "Знание" была создана научно-популярная брошюра "У нас
импотентов нет!". Яков Маркович накатал ее с особым удовольствием. Сам он
наотрез отказался лечиться, заявив, что лично ему так жить на свете гораздо
спокойнее.
Подумывал Сизиф Антонович о том, что и ему хорошо бы съездить за
границу, посмотреть кое-что. Но он понимал, что его ни за что не отпустят.
Однажды Сагайдак прочитал в воспоминаниях Уинстона Черчилля, что у власти
должны стоять люди, физически здоровые, иначе на решениях, принимаемых ими,
могут отразиться их состояния. Генеральный импотентолог обладал в этой
области слишком секретной государственной информацией.
_52. ДЕСЯТЫЙ КРУГ_
На Фестивальной улице, в двух кварталах от Речного вокзала, Яков
Маркович выбрался из такси. Хотя он бывал здесь часто, он долго стоял,
соображая, в какой из двух десятков домов-близнецов ему надо войти. Спросить
в эту ночную пору было не у кого. Наконец он угадал подъезд и поднялся в
квартиру на последнем этаже, владелец которой не терпел, чтобы у него ходили
на голове. На звонки отозвался быстрый собачий лай, потом послышались
размеренные шаги. Сизиф Антонович, мужчина гигантский во всех отношениях, с
львиной гривой курчавых седых волос, в халате, наподобие старого
арестантского, на который пошел, наверное, рулон махровой ткани, синей в
белую полоску, сграбастал Раппопорта в объятия. Белоснежная болонка Киса,
визжа от радости, скакала вокруг Якова Марковича, ухитряясь при каждом
прыжке лизнуть ему руку.
-- Здорово, сиделец! Чертовски рад, Рапик, тыр-пыр-тыр!.. -- Сагайдак
прибавил длинную тираду, понять которую посторонний человек мог бы только
после перевода ее с блатного на лагерный, с лагерного на матерный, а уж с
матерного на русский. -- Раздевайся, в рот тебя долбать. Я сейчас...
Волоча шлепанцы, Сизиф Антонович протопал в комнату и поднял брошенную
на диван телефонную трубку.
-- Так вот, душа моя! -- продолжил он разговор с неизвестным
собеседником. -- Отдельную квартиру для себя и молодой жены ты получишь
только одним способом. Поверь, ничто так не действует на жилищную комиссию,
как недержание мочи. Справку я дам... Опровергнуть? Не-воз-мож-но! Заставить
твои мышцы крепче держать мочу не смог бы даже Ягода... Ну, что? Согласен?..
Тогда слушай. За несколько часов до прихода жилищной комиссии собери
побольше ненужной одежды. Тщательно закрой форточки. И пусть ваша семья
мочится только в тряпье, чтобы ни капли не пропадало! Ты понял? И папа, и
мама, и твоя молодая жена, не говоря уж о тебе! Дальше самообслуживание:
помочившись, каждый берет свою тряпку и бежит ее развешивать на батарее. Да,
и все пейте как можно больше чаю!.. Вы хотите новую квартиру или вы не
хотите? Если хотите, и вам придется понюхать... Соседям скажи, что если они
будут шуметь, ты их всех заразишь недержанием мочи, понял, в рот тебя
долбать?
Развалившись на низком кресле, Яков Маркович полуприкрыл усталые веки,
рассеянно скользя зрачками по знакомым предметам. Собака улеглась возле
него, похлопывая хвостом о его грязную штанину. Квартира Сагайдака была
полной противоположностью его собственной. Стену, диван, пол укрывали ковры.
Старинные вазы, подсвечники, лампы, шкатулки, статуэтки, полу- и полностью
обнаженные фигурки в фривольных позах -- в хаосе заполняли плоские
пространства на серванте, письменном столе и этажерках, красовались на
полках перед книгами и между тускло мерцавшей в полутьме фарфоровой и
серебряной посудой. Справа и слева от двери распластались два гобелена,
японский и китайский. Хрустальная люстра на потолке могла конкурировать
разве что со своей сводной сестрой в Большом театре.
-- Прости меня, Яша, -- Сизиф Антонович отнес телефон в угол и накрыл
его грелкой для чайника -- русской бабой, одетой в сарафан. Затем хозяин
заходил по комнате, живописно останавливаясь то на фоне японского гобелена,
то на фоне персидского ковра. -- Ведь без моих рекомендаций они умрут в
коммуналке. Ну, да ладно!.. Ты, Яша, удачно меня застал. Я вчера появился.
-- Где был? -- удивился Яков Маркович, зная, что профессор до лета
никуда не сматывается.
Сагайдак подошел к Раппопорту вплотную и тихо сказал:
-- Умер Великий Зека...
-- Баумбах?! Но где?
-- Там. Я был там, сиделец... Мне позвонила его родственница, старуха.
Ей сообщили телеграммой, что он умер. Теперь они иногда сообщают... Я тут же
молнировал им, что приеду и похороню его сам. Я должен был, ты же понимаешь,
Яша...
-- А где это?
-- Где? Все последние годы он работал в лагере в Потьме.
-- Слыхал. Сверхсекретная шарашка.
-- Она! Еле попал... В конце концов они согласились выдать труп. Я спас
старика от общей могилы. Труп я получил, но он уже начал разлагаться.
Хорошо, я сообразил взять с собой заморозку.
-- Он сам умер или помогли?
-- Я произвел вскрытие и убедился, что он умер просто от старости. Я
стал искать гроб и достать не смог. Гроб я сделал сам, украв ночью доски на
лесопилке. Машину мне тоже не дают. Договорился в Саранске с таксистом за
пятьсот рублей съездить туда и обратно. Но гроб везти таксист отказался
наотрез. Тогда я посадил Баумбаха на заднее сиденье и всю дорогу его держал
в обнимку. В Саранске, найдя ход через обком партии, сделал цинковый гроб и
справку, разрешающую привезти труп в Москву. Прошлым утром я кремировал
Великого Зеку.
-- Почему не позвонил?
-- Прости великодушно, но я хотел стоять в почетном карауле один. Он
мой учитель. Я был доходягой -- он меня спас.
-- Он спас нас и пол-Караганды.
-- Это был классный уролог. Слава его была столь велика, что однажды
зека Баумбаха взяли, переодели в генерала медицинской службы и увезли на
самолете. И он консультировал почечную колику у Усатого. А после
консультации его раздели и столкнули в лагерь с подпиской молчать под
угрозой расстрела. Не убили -- вдруг опять потребуется. Все лагерное
начальство его слушалось. Без него гебоны проржавели бы от люэса, в
просторечье именуемого сифилисом! Я его жалкий подражатель!..
-- Слушай, Антоныч, а почему он-таки упрямо не хотел на свободу? Ведь
его двадцать пять давно кончились!..
-- Просто был умней нас. Он понимал, что выйти некуда. Свободней, чем в
лагере, не будет. Там его кормили, жилье было хорошее, нары без щелей, жен
восемь или девять, и все его обожали. А приварок он имел -- дай Бог каждому.
Что еще советскому человеку надо? Его чтили все: и уголовники, и
политические.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164