ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Дело хоть и медленно, но все же продвигалось вперед, и постепенно хозяйственный старпом так увлекся, что помыл даже машину, хозяин которой половина суток лежал на дне затона с привязанной к ногам чугунной чушкой. Это была хоть и бессмысленная, но зато понятная работа, казавшаяся по сравнению с безумием последних часов чуть ли не праздником здравомыслия и стабильности.
Музыка смолкла так внезапно, что Иван Захарович вздрогнул и чуть не выпустил из рук наконечник шланга. Он обернулся, держа шланг немного на отлете, чтобы не замочить брюки, и увидел Самарина, который стоял у него за спиной, с самым непринужденным видом попыхивая трубкой. Правда, щека у него немного подергивалась, но в остальном Владлен Михайлович выглядел совершенно спокойно, словно полчаса назад не он целился в Ивана Захаровича из большого черного пистолета только за то, что тот попросил прекратить пальбу в его доме.
Видимо, все эти мысли, как в зеркале, отразились на лице простодушного старпома, потому что Владлен Михайлович вдруг приподнял правую бровь и посмотрел на Ивана Захаровича с каким-то нехорошим прищуром. Нерижкозу поспешно придал лицу обычное выражение почтительного внимания, и бровь Владлена Михайловича хоть и не сразу, но опустилась на место.
– Я закончил, Иван Захарович, – сказал он таким тоном, словно перед этим брился или, скажем, мастерил скворечник, а не пугал пистолетом связанных по рукам и ногам людей. – Женщину и этого, в бинтах, можно сажать в машину. Пора возвращаться на корабль.
Пузырь, который уже был тут как тут и стоял за спиной у Самарина, застегивая рубашку, закатил глаза под лоб, придав своему лицу выражение великомученика. Видимо, идея снова таскать туда-сюда проклятые ящики не казалась ему такой уж соблазнительной.
Он все еще жевал, и Иван Захарович с несвойственным ему злорадством подумал, что жрать чужие груши, конечно же, приятнее.
Он перекрыл воду, аккуратно положил шланг на бетон и вместе с Пузырем направился к подвалу.
Оказалось, что и женщина, и ее перебинтованный приятель уже подготовлены к транспортировке: ноги у обоих были развязаны, и даже пластырь исчез с лица женщины, оставив после себя лишь медленно краснеющую широкую полосу поперек лица да неприятные на вид следы клеящей массы по углам этой полосы. Как ни странно, женщина не делала даже попытки закричать и лишь переминалась с ноги на ногу – похоже, ее беспокоили уколы восстанавливающегося кровообращения.
– Да, – спохватившись, сказал Самарин, – Иван Захарович, не в службу, а в дружбу. Вы говорили что-то о борще… Так вот, не могли бы вы покормить наших военнопленных? Руки им развязывать не надо, придется покормить с ложечки… У вас есть дети?
– Нет, – растерянно ответил Иван Захарович, совершенно сбитый с толку такой внезапной переменой.
Покосившись на Пузыря, он понял, что не одинок в своем удивлении: даже в тусклом желтушном свете пыльной сорокаваттной лампочки было видно, что челюсть у охранника отвисла, а глаза вот-вот выскочат из орбит.
– Ну, так будут еще, – благодушно предсказал Владлен Михайлович, затягиваясь трубкой. – Вот и потренируетесь. Алексей вам поможет. Если понадобится, сводите их в туалет, и вообще… А я пока побуду здесь, в подвале. Наш Станислав уже пришел в себя, ему скучно и хочется с кем-нибудь поговорить. Правда, Станислав? – ласково спросил он, склоняясь над Мартыном, все так же лежавшим лицом вниз на пропитавшемся его кровью земляном полу. ^Мартын протяжно застонал и с трудом повернул голову, кося на своего мучителя слезящимся правым глазом. Взгляд у него был как у сбитой машиной собаки, а щека блестела не то от пота, не то от слез и была обильно испачкана налипшей землей. – Алексей, посади Станислава на стул. Только осторожно, не задень ногу. Я не хочу, чтобы он снова потерял сознание.
Пузырь захлопнул рот и втянул глаза обратно в орбиты. Последнее приказание было вполне в духе Самарина, и он невольно посочувствовал Мартыну.
– Помоги, адмирал, – негромко бросил он Ивану Захаровичу.
Вдвоем со старпомом они пристроили Мартына на стуле. Мартын стал валиться на бок, и его пришлось для надежности прихватить к спинке стула веревкой.
Убедившись, что Мартын больше не падает, Пузырь сделал знак Доронину и Тамаре и вслед за ними двинулся на выход. Старпом обогнал процессию и заторопился в дом – разогревать борщик. Он даже некоторое время потешил себя иллюзией, будто просто принимает гостей из далекой Москвы – правда, немного странных, безруких, но бывают же, в конце концов, инвалиды… А кто сказал, что инвалиды не любят украинский борщ? Иван Захарович был уверен, что украинский борщ любят все без исключения – и безрукие, и безногие, и слепоглухонемые от рождения. Украинский борщ просто нельзя не любить.
Он настолько забылся, что чуть было не предложил гостям отведать перцовочки, но вовремя вспомнил, на каком он свете, огорчился и от огорчения тяпнул перцовочки сам. За этим занятием его застукал Пузырь, обозвал алкашом и жмотом, отобрал бутылку и одним могучим глотком выхлебал добрых полстакана. Дыхание у него перехватило, рожа побагровела, глаза опять опасно выпучились, и на некоторое время он начисто лишился дара речи. Иван Захарович наблюдал за ним с выражением кроткого сочувствия на лице и был вполне доволен: жадность до добра не доводит. Понаслаждавшись несколько секунд, он налил в жестяную литровую кружку своего фирменного кваса и протянул Пузырю: что мы, нехристи какие-нибудь? Пузырь осушил кружку, скворча, как засорившаяся раковина, перевел дыхание и разразился длиннейшей тирадой, в которой упоминались родственники Ивана Захаровича до седьмого колена и перечислялась масса половых извращений, о многих из которых Иван Захарович раньше даже не слышал.
– Что все это значит? – тихо спросила Тамара под раскаты Пузырева мата. – Что ты затеял?
– Понятия не имею, – так же тихо ответил Дорогин. – Я просто тяну время. Авось что-то подвернется.
– Мне страшно, Сергей.
– Тише. Мне тоже.
Пока наверху происходили все эти драматические события, внизу, в подвале, Владлен Михайлович Самарин аккуратно выбил трубку о край полки, подошел к Мартыну, низко наклонился над ним, заглянул в лицо и участливо спросил:
– Больно?
Мартын попытался приподнять голову и снова бессильно уронил ее на грудь.
– Ах да, – сказал Владлен Михайлович, – прошу прощения.
Он взялся твердыми, как железо, пальцами за уголок пластыря и резко рванул его на себя. Голова Мартына тяжело мотнулась, и он издал протяжный хриплый стон.
– Пристрели, – прохрипел он. – Прошу, пристрели.
– Ну вот, – с огорчением сказал Владлен Михайлович, – так уж сразу и пристрели. Что же вы, Станислав? Так рвались посмотреть, что в этих ящиках, а теперь – пристрели? Нельзя же так, в самом деле. Неужели вам совсем не интересно узнать, из-за чего вы затеяли свой безумный штурм? Или вы знали это с самого начала?
Мартын сделал над собой нечеловеческое усилие, поднял голову и заглянул в глаза Владлену Михайловичу. Глаза Самарина были широко распахнуты, словно от большого удивления, но в них плясал холодный дьявольский огонь, и Мартын понял, что терять ему нечего. Все было потеряно в тот самый миг, когда он вышел на освещенный прожекторами причал из-за ржавого металлического бака.
Мартын выдавил из себя хриплый, больше похожий на стон смешок и сказал, с трудом ворочая распухшим от жажды, искусанным языком:
– Золото, бриллианты…
Владлен Михайлович стремительно разогнулся и легко прошелся по подвалу, потирая ладони. Он едва не пританцовывал.
– Чувство юмора – отличная вещь, – сказал он, останавливаясь возле ящиков. – Я рад, что вы не утратили его даже в столь трудной для вас ситуации. Посмотрим, хватит ли вашего чувства юмора до конца.
Он легко присел и взялся за запор одного из ящиков.
– Открыть? – спросил он у Мартына. – Или все-таки не надо? Подбросим монетку?
– Кончай, – прохрипел Мартын. Ему было плевать на ящики: в мире не осталось ничего, кроме боли. Он и не подозревал раньше, что бывает такая боль. Раньше он многого не подозревал например того, что в последние минуты своей жизни найдет в себе силы иронизировать. – Сам подумай, какая мне теперь разница?
– Как какая? – искренне удивился Владлен Михайлович, отстегивая один пружинный запор и берясь за собачку второго. – Что значит – какая разница? Должен же человек знать, за что умирает!
Должен же человек хотя бы под занавес узнать, за что он отправил всех своих приятелей гнить на дне затона и кормить собой бычков?
– Не всех, – прохрипел Мартын. – Даже не надейся. Ты еще кровью рыгнешь, обещаю.
– Думаю, что вы ошибаетесь, Станислав, – с безукоризненной вежливостью сказал Самарин. – Всех. Всех до единого. Так открыть ящик?
– Да пошел ты, – хрипло огрызнулся Мартын. – Делай что хочешь, только кончай побыстрее и убери отсюда свою поганую рожу. Дай помереть спокойно, козел.
– Помереть спокойно не получится, Станислав, – равнодушно сказал Владлен Михайлович. – Вы заставили меня нервничать, вы повредили мою собственность, вы, в конце концов, меня предали – и вы хотите спокойно умереть? И не надо грубить. Вам все равно не удастся разозлить меня настолько, чтобы я вас застрелил. Сделать вам еще больнее я могу, а вот убивать не стану. Вам кажется, что больнее уже не бывает? Бывает, уверяю вас. И смерть ваша будет страшной… А хотите морфия? Одна инъекция, и вам полегчает. У меня есть. Хотите?
Мартын молчал, борясь с собой. Умом он понимал, что никакого морфия нет и быть не может, а если бы и был, то Самарин скорее проглотил бы его вместе со шприцем, чем ввел ему, но превратившееся в сплошной комок нестерпимой боли тело кричало криком, требуя облегчить невыносимые страдания. Мартын вдруг начал дрожать, на лице снова выступил пот и медленно заструился по щекам, смывая грязь и превращая лицо в причудливую и страшную маску.
– Хотите? – повторил Самарин, вынимая из внутреннего кармана пиджака наполненный одноразовый шприц и поднося его к самому лицу Мартына.
– Да, – сдаваясь, прохрипел Мартын. – Да, черт возьми! Умоляю… Что угодно… Все, все возьми…
– Что – все? – спросил Самарин, умело накладывая на его руку повыше локтя резиновый жгут. – И потом, у меня все есть, знаете ли.
Он ловко вогнал иглу в вяло вздувшуюся вену и нажал на поршень, выдавливая из шприца прозрачный раствор. Мартын, тяжело дыша, запрокинул голову на спинку стула, предвкушая облегчение. Ему вдруг подумалось, что ему ввели вовсе не обезболивающее, а яд или тот же морфий, но в смертельной дозе, но это была конечно же чепуха: у Самарина явно имелось в запасе что-нибудь особенное.
Боль начала утихать. Мартын с растущим удивлением прислушивался к своим ощущениям: да, несомненно, Самарин ввел ему морфий или какое-то другое обезболивающее средство.
– Хорошо? – спросил Владлен Михайлович, внимательно следивший за выражением его лица. – Да, вижу, что хорошо. Теперь можно и поговорить.
– Какие теперь могут быть разговоры, – хитро ухмыльнулся Мартын. – Я же сейчас засну.
– Да ничего подобного! Вы что же, думали, что это и вправду морфий? Господь с вами, Станислав, за кого вы меня принимаете? Что я – наркодилер?
Конечно, этот препарат обладает некоторым анестезирующим действием, но, увы, очень кратковременным. Главное же его назначение – поддержать организм, не дать человеку впасть в беспамятство.., в спасительное беспамятство, я бы сказал. Это хороший препарат, очень дорогой. Так как насчет ящиков? Посмотрим, что в них?
– Боже, какая же ты мразь, – медленно сказал Мартын. – Где были мои глаза, когда я с тобой связался?
– Это некорректный вопрос, – заметил Владлен Михайлович. – Правильнее было бы спросить по-другому: где были ваши мозги, когда вы затеяли это вооруженное нападение? И потом, что вы мне все время тычете? Я с вами свиней не пас. Так как, открыть ящик?
– Да, черт возьми! – выкрикнул Мартын. – Да!
Открой! Похвастайся! Подавись! Чтоб ты сдох, пропади ты про…
Он замолчал на полуслове, задохнувшись и потеряв дар речи, потому что Самарин открыл ящик, откинул в сторону кусок какого-то грязного брезента, запустил руку в ворох стружек и с усилием вынул из ящика тускло блеснувший длинный, тяжелый слиток.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47

загрузка...