Изгнанник открыл дверь покоев и пересек прихожую, направился в ванную комнату, попил из глиняного кувшина свежей воды, которая регулярно менялась во время ночи дежурными рабами. В их обязанности входило следить, не загорелось ли что, так как пожары были бичом Города.
Он вымыл руки, пошел к двери комнаты Клидиона и осторожно открыл ее, чтобы не разбудить эфеба. В комнате стоял полумрак, так как окна на ночь закрывались плотными деревянными ставнями. Мерсенна подошел к кровати, собираясь присесть, чтобы расшнуровать свои котурны, когда заметил, что она была пуста.
Он опять прошел в ванную комнату, где взял масляную лампу, которая горела там всю ночь. Вернулся с лампой в руках обратно. Кровать действительно была пуста, она лишь сохраняла формы когда-то лежащего на ней тела. Консул Эзий Прокул почувствовал тошноту, его рот наполнился желчью. Клидиона не было...
Он вернулся в прихожую и из нее быстро прошел в другую комнату, которая служила ему кабинетом; там он держал личные вещи, документы, хранимые им несмотря на все превратности судьбы, там же находилось и золото, насыпанное в несколько мешков и засунутое в потайной шкаф, вделанный во внутреннюю стену и имевший вид комода, который должен был скрыть сейф. Изгнанник открыл комод и увидел дверцу сейфа с вставленным в замочную скважину ключом. Сейф был не закрыт и, конечно, пуст.
Клидион сбежал вместе с золотом сразу после того, как предал своего благодетеля, чтобы навсегда освободиться от него.
Консул Эзий Прокул почувствовал, как его сейчас вырвет, и поспешил пройти в ванную комнату, держа в руках масляную лампу. Он поставил лампу на мрамор, в который была вделана чаша умывальника, над которым висело большое зеркало. Казалось, что морщины, бороздившие его лицо, стали глубже от той боли, которую он испытал. Парик фальшивого Нестомароса показался ему гротескным и никчемным, как и это переодевание. Он поднял руку и стянул его. Появился римлянин с бритым черепом, что было когда-то модным. Потом он отлепил фальшивые усы, искусно приделанные Сертием.
Перед ним стоял старик, сломленный жизнью, преданный любовью, который приобрел лицо того трупа, которым скоро станет, и что повозка его друга, префекта смрадных рвов, сможет очень скоро, как только он избавится от табличек, принесших роковое известие, увезти и его.
* * *
Сулла отдыхал в маленьком павильоне, который он предпочитал остальным помещениям дворца, в компании двух пятнадцатилетних флейтисток, лежавших обнаженными около кровати, когда услышал сквозь сон стук в дверь. Бывший офицер-легионер встал, стараясь не задеть ногами спящих девушек, и, подойдя к двери, узнал голос Изгнанника, произносивший его имя.
— Это я, — сказал с другой стороны консул-изгнанник. — Ради всех богов! Прости за столь поздний приход, но нам необходимо поговорить...
Сулла открыл дверь и удивился, увидев вместо галльского управляющего странное в лунном свете, безбородое и бритое лицо консула-изгнанника, такое, каким он его увидел первый раз в могильном склепе.
— Извини меня, Сулла, что я потревожил твой сон. Прочти вот это...
Сулла подошел поближе к масляной лампе, закрепленной на стене, взял в руки протянутые таблички.
Прочтя, он пошел за туникой, которую повесил на вешалку в ванной комнате перед тем, как лег спать. Вынул из кармана веточку калины и положил ее в рот, собираясь поразмышлять над тем, что только что узнал.
— Ты знаешь, кто тебя предал? — спросил он.
Изгнанник пожал плечами.
— Это не важно, — сказал он. — Зло уже сделано...
— Тебе остается только снова переодеться и как можно скорее выехать в Остию, где ты сядешь на корабль. Мы сейчас же отдадим приказы, чтобы корабль был готов к, отплытию.
Они прошли в комнату, в которой обычно готовили питье и закуски, и сели на ту скамейку, на которой Сулла обнаружил в ночь убийства Менезия бездыханные тела музыкантши, игравшей на тамбурине, и раба.
— Я благодарю тебя, Сулла, — сказал бывший консул, — но я не хочу уезжать.
— Ну, — ответил галл, — тогда ты будешь казнен! Если бы у нас не было таких опасных врагов в окружении Тита Цезаря, то мы бы еще могли воззвать к его милосердию... Но мы не имеем такой возможности. Они сделают все, чтобы помешать нам. Ты боялся, что приведешь меня к гибели... А на самом деле я уничтожил тебя в конце концов.
— Оставь, Сулла! Благодаря тебе и нашей встрече я вышел из могилы, где находился долгое время. А присоединившись к твоему делу, я обрел Город, который люблю. И у меня не хватает смелости покинуть его...
Сулла, жуя веточку с ягодами, посмотрел на поверженного консула.
— Я предпочитаю собрать всю свою смелость и достойно умереть, — продолжил он. — А не тихо умирать вдалеке. Я — старик, Сулла, сегодняшняя ночь на многое открыла мне глаза.
Он подошел к окну, из которого открывался вид Города, и стал любоваться им. До него доносился шум ночных повозок и телег.
— Нет, — сказал он. — Не могу. Я хочу умереть в Риме. Я не был образцовым римлянином, потому что перепутал сестерции Республики со своими деньгами. Но я хочу быть достойным моего положения. Моя ошибка в том, что, несомненно, и я надеялся однажды вернуть эти деньги. Я верну долг своей кровью...
Сулла смотрел на своего друга не произнося ни слова, но испытывая удовлетворение от того урока, который давал ему низверженный патриций.
— Позволь воспользоваться твоим гостеприимством, — продолжал он, — еще одну ночь и один день, если верить табличкам, и окажи мне последнюю милость: пригласить в твой дворец всех тех, с кем я был знаком в Городе и как квестор, и как консул, и, уже позже, как богатый торговец Мерсенна... Я сообщу им, что Эзий Прокул вернулся из изгнания и хочет порадовать их пиршеством. Завтра рано утром я вызову Гонория и продиктую, в присутствии свидетелей, заявление. В нем будет сказано, что я обманул тебя, скрыв свое подлинное имя. Я зачитаю текст приглашенным, когда они все соберутся здесь. А потом уже пусть за мной явится префект ночных стражей, которого я предупрежу обо всем. Я не сомневаюсь, что он будет счастлив препроводить в темницу друга галла Суллы... Так ты даешь мне свое согласие?
Сулла вытащил веточку изо рта. Внимательно посмотрел на ее измочаленный конец.
— Я не могу отказать тебе, — сказал он. — Каждый сам выбирает себе смерть. И нельзя позволять старости побеждать. Смерть — да. И у нее святые права. Что же касается смерти, которая изменяет человека и приводит его к дряхлости, то лучше сказать ей «нет»...
— Спасибо, мой друг. Наконец-то я могу сказать, что у меня был друг в Риме. Случилось же такое!
— Кстати, — сказал Сулла, который неожиданно вспомнил кое о чем, — у тебя же молодая галльская жена. Ты подумал о ее судьбе?
— О Клидионе? Он уедет сегодня же с моим золотом, которое я ему отдал, в одну деревню в Этрурию, где я недавно купил ему поместье.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153
Он вымыл руки, пошел к двери комнаты Клидиона и осторожно открыл ее, чтобы не разбудить эфеба. В комнате стоял полумрак, так как окна на ночь закрывались плотными деревянными ставнями. Мерсенна подошел к кровати, собираясь присесть, чтобы расшнуровать свои котурны, когда заметил, что она была пуста.
Он опять прошел в ванную комнату, где взял масляную лампу, которая горела там всю ночь. Вернулся с лампой в руках обратно. Кровать действительно была пуста, она лишь сохраняла формы когда-то лежащего на ней тела. Консул Эзий Прокул почувствовал тошноту, его рот наполнился желчью. Клидиона не было...
Он вернулся в прихожую и из нее быстро прошел в другую комнату, которая служила ему кабинетом; там он держал личные вещи, документы, хранимые им несмотря на все превратности судьбы, там же находилось и золото, насыпанное в несколько мешков и засунутое в потайной шкаф, вделанный во внутреннюю стену и имевший вид комода, который должен был скрыть сейф. Изгнанник открыл комод и увидел дверцу сейфа с вставленным в замочную скважину ключом. Сейф был не закрыт и, конечно, пуст.
Клидион сбежал вместе с золотом сразу после того, как предал своего благодетеля, чтобы навсегда освободиться от него.
Консул Эзий Прокул почувствовал, как его сейчас вырвет, и поспешил пройти в ванную комнату, держа в руках масляную лампу. Он поставил лампу на мрамор, в который была вделана чаша умывальника, над которым висело большое зеркало. Казалось, что морщины, бороздившие его лицо, стали глубже от той боли, которую он испытал. Парик фальшивого Нестомароса показался ему гротескным и никчемным, как и это переодевание. Он поднял руку и стянул его. Появился римлянин с бритым черепом, что было когда-то модным. Потом он отлепил фальшивые усы, искусно приделанные Сертием.
Перед ним стоял старик, сломленный жизнью, преданный любовью, который приобрел лицо того трупа, которым скоро станет, и что повозка его друга, префекта смрадных рвов, сможет очень скоро, как только он избавится от табличек, принесших роковое известие, увезти и его.
* * *
Сулла отдыхал в маленьком павильоне, который он предпочитал остальным помещениям дворца, в компании двух пятнадцатилетних флейтисток, лежавших обнаженными около кровати, когда услышал сквозь сон стук в дверь. Бывший офицер-легионер встал, стараясь не задеть ногами спящих девушек, и, подойдя к двери, узнал голос Изгнанника, произносивший его имя.
— Это я, — сказал с другой стороны консул-изгнанник. — Ради всех богов! Прости за столь поздний приход, но нам необходимо поговорить...
Сулла открыл дверь и удивился, увидев вместо галльского управляющего странное в лунном свете, безбородое и бритое лицо консула-изгнанника, такое, каким он его увидел первый раз в могильном склепе.
— Извини меня, Сулла, что я потревожил твой сон. Прочти вот это...
Сулла подошел поближе к масляной лампе, закрепленной на стене, взял в руки протянутые таблички.
Прочтя, он пошел за туникой, которую повесил на вешалку в ванной комнате перед тем, как лег спать. Вынул из кармана веточку калины и положил ее в рот, собираясь поразмышлять над тем, что только что узнал.
— Ты знаешь, кто тебя предал? — спросил он.
Изгнанник пожал плечами.
— Это не важно, — сказал он. — Зло уже сделано...
— Тебе остается только снова переодеться и как можно скорее выехать в Остию, где ты сядешь на корабль. Мы сейчас же отдадим приказы, чтобы корабль был готов к, отплытию.
Они прошли в комнату, в которой обычно готовили питье и закуски, и сели на ту скамейку, на которой Сулла обнаружил в ночь убийства Менезия бездыханные тела музыкантши, игравшей на тамбурине, и раба.
— Я благодарю тебя, Сулла, — сказал бывший консул, — но я не хочу уезжать.
— Ну, — ответил галл, — тогда ты будешь казнен! Если бы у нас не было таких опасных врагов в окружении Тита Цезаря, то мы бы еще могли воззвать к его милосердию... Но мы не имеем такой возможности. Они сделают все, чтобы помешать нам. Ты боялся, что приведешь меня к гибели... А на самом деле я уничтожил тебя в конце концов.
— Оставь, Сулла! Благодаря тебе и нашей встрече я вышел из могилы, где находился долгое время. А присоединившись к твоему делу, я обрел Город, который люблю. И у меня не хватает смелости покинуть его...
Сулла, жуя веточку с ягодами, посмотрел на поверженного консула.
— Я предпочитаю собрать всю свою смелость и достойно умереть, — продолжил он. — А не тихо умирать вдалеке. Я — старик, Сулла, сегодняшняя ночь на многое открыла мне глаза.
Он подошел к окну, из которого открывался вид Города, и стал любоваться им. До него доносился шум ночных повозок и телег.
— Нет, — сказал он. — Не могу. Я хочу умереть в Риме. Я не был образцовым римлянином, потому что перепутал сестерции Республики со своими деньгами. Но я хочу быть достойным моего положения. Моя ошибка в том, что, несомненно, и я надеялся однажды вернуть эти деньги. Я верну долг своей кровью...
Сулла смотрел на своего друга не произнося ни слова, но испытывая удовлетворение от того урока, который давал ему низверженный патриций.
— Позволь воспользоваться твоим гостеприимством, — продолжал он, — еще одну ночь и один день, если верить табличкам, и окажи мне последнюю милость: пригласить в твой дворец всех тех, с кем я был знаком в Городе и как квестор, и как консул, и, уже позже, как богатый торговец Мерсенна... Я сообщу им, что Эзий Прокул вернулся из изгнания и хочет порадовать их пиршеством. Завтра рано утром я вызову Гонория и продиктую, в присутствии свидетелей, заявление. В нем будет сказано, что я обманул тебя, скрыв свое подлинное имя. Я зачитаю текст приглашенным, когда они все соберутся здесь. А потом уже пусть за мной явится префект ночных стражей, которого я предупрежу обо всем. Я не сомневаюсь, что он будет счастлив препроводить в темницу друга галла Суллы... Так ты даешь мне свое согласие?
Сулла вытащил веточку изо рта. Внимательно посмотрел на ее измочаленный конец.
— Я не могу отказать тебе, — сказал он. — Каждый сам выбирает себе смерть. И нельзя позволять старости побеждать. Смерть — да. И у нее святые права. Что же касается смерти, которая изменяет человека и приводит его к дряхлости, то лучше сказать ей «нет»...
— Спасибо, мой друг. Наконец-то я могу сказать, что у меня был друг в Риме. Случилось же такое!
— Кстати, — сказал Сулла, который неожиданно вспомнил кое о чем, — у тебя же молодая галльская жена. Ты подумал о ее судьбе?
— О Клидионе? Он уедет сегодня же с моим золотом, которое я ему отдал, в одну деревню в Этрурию, где я недавно купил ему поместье.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153