ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Что? — спросил он. — Что это?
— Пуговица, — ответил я. — Если уж вам непременно нужно что-то крутить — крутите эту. Я вам ее дарю.
— Спасибо… В милицию, говорите вы? Мафия, голубчик! Все повязаны. Круговая порука! Вы видели, на чем ездит эта проститутка Виктория? На джипе, Андрей Викторович!
— А при чем здесь Виктория?
— Ее папочка — начальник милиции N-ска. На какие шиши начальник милиции подарил доченьке «лэндкрузер»?
— Папа Виктории — начальник милиции? — изумился я. — Генерал-майор?
— Майор. Без генерала. Сволочь.
Дочь — проститутка. Мафия.
— Ладно, — сказал я. — Хорошо. Хорошо, я все понял. Но от меня-то вы чего хотите, Юрий Львович?
— Вы же криминалист, дела раскрывали. Пойдемте — разоблачим этого Танненбаума. Припрем его к стенке, заставим вернуть украденный бинокль!
«Ну, это уж слишком, — подумал я. — Это уже просто бред какой-то. Может, сплавить Юрия Львовича в надежные руки Коли Повзло?» Я оглянулся. Коли нигде не было.
— Вот что, Юрий Львович, я вам скажу. Как я понял, никаких фактов, свидетельствующих о возможной причастности господина Танненбаума к кражам, у вас нет. Так?
— Есть! воскликнул хроникер. — Еще и как есть!
— Какие же?
— Во время обеда я видел его возле своей двери. Что-то он вынюхивал.
— Ну, знаете ли… несерьезно.
— Вы отказываетесь мне помочь?
— Разумеется, — ответил я, подводя черту под нашим разговором.
— Зря, Серегин, — бросил мне в спину Юрий Львович. — Вы в этой истории самое заинтересованное лицо. Вы еще пожалеете.

***
— …Вы в этой истории самое заинтересованное лицо. Пожалеете.
Я остановился. Я обернулся к хроникеру и… взял его за пуговицу. Он мне уже изрядно осточертел, но его последние слова…
— Что вы имеете в виду, Юрий Львович? — строго спросил я.
— Что имею, то и введу… хе-хе…
— Прекратите. Что вы имели в виду, когда сказали, что я самое заинтересованное лицо?
— Пуговицу отпустите.
— Не отпущу. Колитесь, Юрий Львович, что хотели сказать. За базар, как говорится, надо отвечать.
— Замашки у вас, однако… Неинтеллигентно, Андрей Викторович.
— Ну не всем же светской хроникой заниматься… Колитесь.
Юрий Львович повертел головой по сторонам и злорадно сказал:
— В кражах-то вас подозревают.
— Меня?
— Ну, не вас лично, а вообще — вас, питерских. Вашу банду.
Сказать, что я был удивлен — не сказать ничего. Я даже пуговицу из рук выпустил.
— Вас, вас, Серегин. Вместе с вашей шайкой… хе-хе…
— Но почему? Объясните почему?
— Потому, что вы приезжие. Все остальные — свои. Мы не первый раз сабантуйчики-междусобойчики проводим.
И никогда ничего не пропадало. Все друг друга знаем. Все всегда достойно, интеллигентно. Бонтонно… А вы из северной столицы приехали и — нате, пожалуйста! — кражи. Кроме того, Танненбаум раскопал, что вы срок мотали. Каково?
Вот и пошли среди наших разговоры. Танненбаум же их и подогревает.
— Понятно, — сказал я. — А где сам господин Танненбаум?
— Черт его знает. Наверное, у себя, в своем барском коттедже. Оторвался, сволочь такая, от коллектива. Жирует.

***
В окнах шале, которое занимал Женя Танненбаум, горел свет. Едва слышно доносилась музыка. «В гости» к организатору нашего семинара мы пошли втроем: я, Повзло и Юрий Львович. Хроникера я брать не хотел, но избавиться от него не представилось возможным. Я был разгневан и шел к Танненбауму объясниться…
А Юрий Львович шел его «разоблачить».
Ну— ну…
Я постучал в дверь. В вечерней тишине звук разносился далеко. Казалось, он достигает луны… Я снова постучал. Послышались шаги и затем голос Танненбаума:
— Кто?
— Откройте, Евгений Кириллович, — агрессивно рявкнул Юрий Львович. — Общественность.
— Обще… Какая еще общественность?
Я сплю. Я устал. Все — утром.
— Врете, не спите. Откройте прессе.
— Да что вам нужно? Я… не одет.
— Глупости какие говорите, — пролаял Юрий Львович. Слова вырывались вместе с облачками пара. — Женщин тут нет.
Я понял, что препираться через дверь можно долго, и решил вмешаться:
— Евгений Кириллович, есть серьезный разговор. Извольте нас впустить.
— Это вы, Серегин?
— Я. И не только я. Со мной мои коллеги. Откройте, нам нужно поговорить.
— А зачем с вами эта старая сволочь?
— Это кто, извините, старая сволочь? — взвился Юрий Львович.
— Спокойно, — сказал я. — Так вы собираетесь нам открывать?
— Открою, — после паузы ответил Танненбаум. — Подождите минутку, я хотя бы оденусь. Я вас не ожидал. Я нездоров.
Мы стояли на крыльце. Настроение было довольно-таки поганым… А каким же оно должно быть в такой ситуации?
Юрий Львович вдруг быстренько соскочил с крыльца и убежал за угол дома.
Я подумал, что ему приспичило помочиться, и ошибся. Секунд через тридцать возбужденный хроникер вернулся и зашептал:
— Он! Точно он! Я в щель между шторами подсмотрел: что-то он в стенном шкафу подшустрил… поди — улики прятал. Перепуганный — сам с собой говорит. Щас узнаем, щас правда-то вся вылезет.
Я молчал, смотрел в сторону. Было очень противно. Снова раздались шаги, распахнулась дверь, и лысый шар танненбаумовской головы блеснул в проеме.
— Прошу вас, коллеги… Не ждал, не ждал.
Первым вперед рванулась «старая сволочь». Поравнявшись с Танненбаумом, Юрий Львович остановился, пристально посмотрел ему в глаза и сказал:
— Хе-хе, дружище… Видим, что не ждали.
Один за другим мы вошли в гостиную.
Все здесь было так же, как в моем шале:
«Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым». Вымпелы, почетные грамоты, бюст Гагарина на телевизоре…
— Чем обязан, господа? — спросил Танненбаум. — Я, признаться, нездоров и намеревался лечь спать…
— У нас есть к вам, Евгений Кириллович, несколько вопросов, — сказал я.
— Если я смогу на них ответить…
— Сможете, дорогой, сможете, — штопором ввинтился между мной и Повзло Юрий Львович. — Придется ответить-то… хе-хе.
Сказав так, хроникер облокотился на дверцу стенного шкафа и побарабанил по нему пальцами. Танненбаум смотрел на него странными, напряженными глазами.
Я бы сказал даже: со страхом… А Юрий Львович смотрел торжествующе.
— Однако извольте все-таки объясниться, — неуверенно сказал Танненбаум, обращаясь ко мне. Но я ответить не успел.
— Что в шкафу прячешь, сволочь бритая? — рявкнул Юрий Львович.
— Я? В шкафу? Прячу?
— Ты! В шкафу! Прячешь! Краденое! Парик! И бинокль!
Неожиданно Евгений Кириллович захохотал и хлопнул себя по ляжкам. Он хохотал, а мы оторопело смотрели на него. Я, признаюсь, ничего не понимал и ощущал себя дураком. Или — напротив — нормальным, но в стране дураков… Еще неизвестно, что хуже.
— Открой, — сказал, отсмеявшись, Танненбаум. — Открой и посмотри. Видит Бог, я этого не хотел, но… судьба!
— Судьба… хе-хе. Тебя посодют, а ты не воруй! — произнес Юрий Львович и торжественно распахнул створки стенного шкафа.
А дальше было как у классика — «немая сцена». Я, во всяком случае, точно онемел на некоторое время… В шкафу стояла и улыбалась неестественной улыбкой супруга Юрия Львовича. Из одежды на ней были одни колготки.
— Здрасьте, — сказала супруга несколько застенчиво.

***
Что было дальше — трудно описать.
Давясь от хохота, держась друг за друга, я и Повзло вывалились в прихожую. Вслед нам летели голоса:
— Сука! Потаскуха! Блядь вокзальная!
— Руки! Руки убери, импотент… мерзавец… рогоносец…
— Тварь! Развратная сука.
— Извращенец! Импотент! Цирюльник!
Затем мимо нас с криком и визгом пронеслись супруги. Впереди — голая Маргарита, за ней — одетый Юрий Львович.
В лунном свете бег голой женщины по снегу отдавал чем-то колдовским… или, как сказал бы Танненбаум, — «дремучей языческой лохматостью».
Разбираться с Евгением Кирилловичем сил у меня уже не было. Я увел Повзло к себе с целью держать военный совет. Однако же сразу приступить к обсуждению ситуации мы не смогли. Нас все еще душил смех. Достаточно было произнести:
«Ты! В шкафу! Прячешь! Краденое!» — и мы начинали хохотать. У нас уже болели щеки от смеха, но приступ не проходил.
В конце концов явился Соболин с диктофоном. Он посмотрел на нас и сказал застенчиво:
— Здрасьте.
Нас опять пробил хохот. Бедный Володя ничего не мог понять. Он растерянно смотрел на нас и молчал. Наконец мы успокоились, и я объявил своим сотрудникам пренеприятнейшее известие: нас подозревают в кражах.
— Слышал уже, — буркнул Соболин.
— От кого? — спросил я.
— Виктория рассказала, что, мол, ходят такие слухи… Да и этого мало — они уже друг друга подозревают.
Я на это ответил:
— То, что они подозревают друг друга, — это, как говорится, их внутреннее дело. Меня волнует, что тень подозрения упала на нас и на Агентство. Предлагаю, господа инвестигейторы, мобилизоваться и попробовать вычислить супостата.
Около часа мы сидели и обсуждали ситуацию, прикидывали «оперативные мероприятия». Вообще-то было очевидно, что дело тухлое. На семинаре собрались двадцать семь человек, плюс шесть человек обслуги. Всего, таким образом, тридцать три. Если откинуть нашу четверку да еще двоих пострадавших, все равно остается довольно большой список и минимум времени.
— Я думаю, — сказал Повзло, — что краж больше не будет. Если, конечно, преступник не клептоман.
Я тоже так подумал.
Забегая вперед, скажу: мы оба ошиблись — утром стало известно об очередной краже.

***
После совещания мы вышли на свежий воздух. И дивную увидели картину: в салон стареньких «Жигулей» грузили багаж Юрий Львович и Маргарита. Поскольку путь наш к главному корпусу все равно лежал мимо стоянки, мы подошли.
— Уже уезжаете, Юрий Львович? — участливо-огорченно спросил Коля акулу скандально-светской хроники.
— Дела, голубчик… Срочные дела.
Щека у Юрия Львовича была расцарапана. У Маргариты под глазом проступал сквозь слой косметики синяк. Супруги сели в автомобиль, рыкнул двигатель… уехали. А мы пошли проводить «оперативно-розыскные мероприятия» среди коллег-журналистов. В этот вечер мы так ничего и не надыбали. Коля Повзло изрядно принял на халяву, Володя убежал к своей марсианской тигрице, а я пообщался с буфетчицей, поваром и сторожем. Ничего интересного не узнал.
В одиннадцать пятнадцать я пошел в сауну, разделся, завернулся в простыню и стал ждать. Было тепло. Лукошкиной все не было. Я заснул…

***
Проснулся я утром оттого, что стал замерзать. Долго не мог понять, что я делаю в простыне на деревянной полке. Потом вспомнил: сауна, свидание, Лукошкина.
«Обманула!» — понял я. Оделся и пошел в свой коттедж.
Там меня уже ждал Соболин. Мрачный, бледный, нервный… М-да, не на пользу Володе наша поездка, не на пользу. Я предложил ему кофейку и за кофе провел профилактическую беседу об отношениях с женщинами. Впустую, Володя слушал невнимательно, а в заключение сказал:
— О бабах ты, конечно, правильно говоришь, шеф. Вот только она не баба.
— А кто же она? — удивился я.
— Тигрица.
Сказав так, он ушел и забыл от расстройства свой диктофон. Я машинально нажал кнопку «воспроизведение». Из черной коробочки потек Володин голос. Текст определенно был положен на классическую «битловскую» мелодию. Володя пел светло, трагически, задумчиво:
Жаркий взгляд…
Как опасен твой тигриный взгляд…
И костры в моей душе горят… этот взгляд!
Я осознал вдруг, что делаю совершенно неприличное дело, вторгаюсь туда, куда вторгаться постороннему нельзя. Я поспешно выключил диктофон, положил его в карман и пошел на завтрак. Однако не дошел.
В главном корпусе, возле лестницы, ведущей на второй этаж, меня встретил Евгений Кириллович Танненбаум. Выглядел Женя несколько взволнованным, из-за его плеча выглядывала молоденькая журналистка из районной газеты. Кажется, ее имя — Света.
— Доброе утро, — сказал я.
— Похоже, что доброе, — быстро произнес Танненбаум и, нагнувшись ко мне, добавил:
— Похоже, мы обнаружили вора.
— Да ну?
— Ну да! Светлана (кивок на журналистку) видела, как Татьяна прячет ее платье в свой шкаф…
"Господи, — подумал я, — опять шкаф?
Какой еще шкаф? Разве мало одного «сюрприза» в шкафу?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

загрузка...