Ночами гоняли чаи, под присмотром Кислова Гришу выпускали погуляить по городу. Теперь ему было просто жалко санитара и не хотелось доставлять ему никаких неприятностей. Гриша не хотел додумывать до конца всей ситуации, в которую попал он сам минувшей ночью - в первые сутки своей свободы. Его предупреждали - не пей! А он надрался и на встречу у почтамта опоздал. А в дальнейшем и разбираться не к чему, все это уже пройдено и пережито.
Подобно водителю автомобиля, ненароком сбившего темной ночью на улице неожиданного пешехода, Гриша испытывал необоримое стремление: уехать, умчаться куда подальше от этого места! Укатиться и забыть, будто ничего не произошло! Ведь если никто не видел и нет очевидной погони, то быть может ничего и не произошло?!
Даже в Кострому, точнее в эти Старые Пески ехать Грише нужды не было. Письмо Станислава Сергеевича следовало запечатать и отправить по почте, благо сосед по палате писал на нем адрес, насколько понял Гриша.
Он нашел в заднем кармане брюк сложенный листок бымаги и оказалось, что адреса как такового нет. Написано просто "Моему дорогому племяннику Антону Караулову с супругой в Старых Песках".
В конце концов можно и сьездить...
Гриша дошел до навеса автобусной остановке, где никого не было, и раскрыл листок. Буквы были выписаны, словно напечатаны - одна к другой. Только роспись оказалась затейливой. Гриша вчитался в карандашные строки.
Мой дорогой племянник Антон!
Дни моей жизни подходят к концу. И теперь я обязан тебе сообщить страшную тайну, которая более десяти лет висит над всей нашей семьей. Надежнейший из надежных людей в этом мире доставит тебе это письмо лично, иначе я никому не мог этого доверить. Иначе это сообщение обрушит на голову твою, твоей супруги и детей неисчислимые беды. Тот клад, смертельный клад, который привел уже к таким несчастьям, я спрятал под крыльцом того заведения у пруда, которое построил твой отец, мой дорогой брат. То заведение, где русский человек отдыхает по субботам, ты понял меня? Закопано под ступенями. Ценностей, пусть они обогряны кровью, хватит и на тебя, и на твоих внуков. Не забудь того, кто доставит это сообщения. Он скрасил мне последние дни жизни. Обласкай и обогрей, он совсем одинокий в этом мире. Твой дядя Станислав."
Вот и разберись - бред сумасшедшего или последняя воля раскаявшегося грешника?! Гриша не знал, как оценить прочитанное. С одной строны сосед его, по общему мнению, наверняка очень скоро закончит своим дни в том заведении, откуда Гриша вышел. Помимо очевидного и серьезного помутнения разума у него был такой набор всевозможных старческих заболеваний, что выпускать его можно были лишь на кладбище. С другой стороны, веры этому посланию было мало. Но с третьей стороны, если она существовала, то написано все было достаточно логично, драматично и странности заключались лишь в излишней напыщенности. Какие там в наше деловое время "кровавые сокровища"?! Но, кто ж его знает, вполне вероятно, что если эти "сокровища" уже принесли кому-то беды, то они могут и продолжать свое роковое движение. А что более важно, это письмо бывшего агранома для кого-то может оказаться предельно нужным и важным.
Гриша верил, что какое-то послание, прибывшее адресату в руки не во время - может доставить много бед. К тому же он прикинул, что куда-либо торопиться ему не приходится. На теплую встречу с братом Геннадием он не рассчитывал, если куда-то и хотелось сьездить, то лишь повидать старых друзей в Риге - но теперь это заграница и он понимал, что там, вполне вероятно, его тоже уже никто не ждет.
Кострома, возле которых нахродятся эти Старые Пески не так уж далеко, деньги есть и почему бы собственно говоря не выпонить просьбу человека, с которым протосковал в одной невеслой палате бок-о-бок три года?
Он спрятал письмо в карман и спросил немолодую женщину, подташившую на ту же автобусную остановку громадный чемодан.
- Мне надо на Кострому до Старых Песков. Это далеко?
- При мне поедешь. - добродушно ответила женщина. - От Ярославля Старые Пески ближе, чем от Костромы. Пятьдесят верст без малого.
Еще через четверть часа он помог этой женщине втащить в автобус её неподьемный чемодан, взял билет и машина тронулась плавно, словно хороший самолет - по разумению Гриши. Ему не хотелось думать и он не думал - с какой целью подставлял его санитар Кислов под очень серьезные неприятности и почему потом с такой поспешностью выставил из Ярославля. Черт с ним, с Кисловаым, больше с ним вряд ли доведется увидиться.
Со всей отчетливостью Гриша вдруг понял, что сейчас он - панически убегает, прячется. От кого и от чего - неизвестно, но над ни зависла беда, конкретных очертаний которой он не различал, а интуитивно понимал: надо бежать. Он и бежал, как мог.
... Марк Семенович приехал на работу к девяти часам, как всегда, и по дороге он прикинул, что будет делать с Нестеровым - надо самолично отправить в Москву. Но уже в коридоре отделения его встретил Кислов, который, поздоровавшись, сказал с веселым напором.
- Отправил я нашего Гришу домой!
- Куда домой? - опешил Лурье.
- Да в Москву! Ведь там у него братан! Он туда рвался сам, не захотел у меня пожить. И потом...
- Что еще? - нахурился Лурье.
- Кажется, он вчера тут набедокурил маленько... Сказал, что подрался.
- Я так и думал! А ты где был?! Николай это же нехорошо!
- Да у меня пацан, Олежек мой, прихворнул, я опоздал на свиданку! пожалился Кислов, едва не плача. - Потом его целый час ждал! Я ему уже и хату снял, и насчет работы договор был... А он говорит, что в Москву, к брату желает! Утренним поездом и отправил. Сам посадил.
- Ты поторопился, вообще-то. - слабо возразил Лурье, но в душе почувствовал облегчение, решив что простые люди, вроде Кислова, не мучаются сомнениями, а действуют быстро и точно, хотя, конечно, порой грубовато.
- Марк Семенович, - укоризненно ответил санитар. - Да что у вас других забот нету? Выживет он и устроится! Он же теперь нормальный, вылечился, найдет свое место в жизни!
- Он и раньше был не очень-то больной, - расстроенно ответил Лурье. Другое дело, что оказался теперь в незнакомой обстановке...
- Ничего! Поехал веселый и бодрый!
- Дай Бог.
Откровенную фальшь в словах своего санитара Лурье почувствовал. Он работали здесь вместе около десяти лет. И сложись такая ситуация ещё неделю назад, опытнейший психиатр взялся бы за дело и добился от Кислова правды. Но по причине скорого отьезда на землю праотцов, в последнее время Лурье чувствовал, что присутствует в своей родной больнице только телом, а душа его и мысли уже отлетели за несколько тысяч киломметров отсюда, в другую жизнь, в другие интересы.
Санитар Кислов тоже был достаточно тонким психологом и знал, что главный врач Лурье - принципиально не читает газет, (изредка - центральные) так же не желает трепать нервы и почти не смотрит телевизор, и, значит:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122
Подобно водителю автомобиля, ненароком сбившего темной ночью на улице неожиданного пешехода, Гриша испытывал необоримое стремление: уехать, умчаться куда подальше от этого места! Укатиться и забыть, будто ничего не произошло! Ведь если никто не видел и нет очевидной погони, то быть может ничего и не произошло?!
Даже в Кострому, точнее в эти Старые Пески ехать Грише нужды не было. Письмо Станислава Сергеевича следовало запечатать и отправить по почте, благо сосед по палате писал на нем адрес, насколько понял Гриша.
Он нашел в заднем кармане брюк сложенный листок бымаги и оказалось, что адреса как такового нет. Написано просто "Моему дорогому племяннику Антону Караулову с супругой в Старых Песках".
В конце концов можно и сьездить...
Гриша дошел до навеса автобусной остановке, где никого не было, и раскрыл листок. Буквы были выписаны, словно напечатаны - одна к другой. Только роспись оказалась затейливой. Гриша вчитался в карандашные строки.
Мой дорогой племянник Антон!
Дни моей жизни подходят к концу. И теперь я обязан тебе сообщить страшную тайну, которая более десяти лет висит над всей нашей семьей. Надежнейший из надежных людей в этом мире доставит тебе это письмо лично, иначе я никому не мог этого доверить. Иначе это сообщение обрушит на голову твою, твоей супруги и детей неисчислимые беды. Тот клад, смертельный клад, который привел уже к таким несчастьям, я спрятал под крыльцом того заведения у пруда, которое построил твой отец, мой дорогой брат. То заведение, где русский человек отдыхает по субботам, ты понял меня? Закопано под ступенями. Ценностей, пусть они обогряны кровью, хватит и на тебя, и на твоих внуков. Не забудь того, кто доставит это сообщения. Он скрасил мне последние дни жизни. Обласкай и обогрей, он совсем одинокий в этом мире. Твой дядя Станислав."
Вот и разберись - бред сумасшедшего или последняя воля раскаявшегося грешника?! Гриша не знал, как оценить прочитанное. С одной строны сосед его, по общему мнению, наверняка очень скоро закончит своим дни в том заведении, откуда Гриша вышел. Помимо очевидного и серьезного помутнения разума у него был такой набор всевозможных старческих заболеваний, что выпускать его можно были лишь на кладбище. С другой стороны, веры этому посланию было мало. Но с третьей стороны, если она существовала, то написано все было достаточно логично, драматично и странности заключались лишь в излишней напыщенности. Какие там в наше деловое время "кровавые сокровища"?! Но, кто ж его знает, вполне вероятно, что если эти "сокровища" уже принесли кому-то беды, то они могут и продолжать свое роковое движение. А что более важно, это письмо бывшего агранома для кого-то может оказаться предельно нужным и важным.
Гриша верил, что какое-то послание, прибывшее адресату в руки не во время - может доставить много бед. К тому же он прикинул, что куда-либо торопиться ему не приходится. На теплую встречу с братом Геннадием он не рассчитывал, если куда-то и хотелось сьездить, то лишь повидать старых друзей в Риге - но теперь это заграница и он понимал, что там, вполне вероятно, его тоже уже никто не ждет.
Кострома, возле которых нахродятся эти Старые Пески не так уж далеко, деньги есть и почему бы собственно говоря не выпонить просьбу человека, с которым протосковал в одной невеслой палате бок-о-бок три года?
Он спрятал письмо в карман и спросил немолодую женщину, подташившую на ту же автобусную остановку громадный чемодан.
- Мне надо на Кострому до Старых Песков. Это далеко?
- При мне поедешь. - добродушно ответила женщина. - От Ярославля Старые Пески ближе, чем от Костромы. Пятьдесят верст без малого.
Еще через четверть часа он помог этой женщине втащить в автобус её неподьемный чемодан, взял билет и машина тронулась плавно, словно хороший самолет - по разумению Гриши. Ему не хотелось думать и он не думал - с какой целью подставлял его санитар Кислов под очень серьезные неприятности и почему потом с такой поспешностью выставил из Ярославля. Черт с ним, с Кисловаым, больше с ним вряд ли доведется увидиться.
Со всей отчетливостью Гриша вдруг понял, что сейчас он - панически убегает, прячется. От кого и от чего - неизвестно, но над ни зависла беда, конкретных очертаний которой он не различал, а интуитивно понимал: надо бежать. Он и бежал, как мог.
... Марк Семенович приехал на работу к девяти часам, как всегда, и по дороге он прикинул, что будет делать с Нестеровым - надо самолично отправить в Москву. Но уже в коридоре отделения его встретил Кислов, который, поздоровавшись, сказал с веселым напором.
- Отправил я нашего Гришу домой!
- Куда домой? - опешил Лурье.
- Да в Москву! Ведь там у него братан! Он туда рвался сам, не захотел у меня пожить. И потом...
- Что еще? - нахурился Лурье.
- Кажется, он вчера тут набедокурил маленько... Сказал, что подрался.
- Я так и думал! А ты где был?! Николай это же нехорошо!
- Да у меня пацан, Олежек мой, прихворнул, я опоздал на свиданку! пожалился Кислов, едва не плача. - Потом его целый час ждал! Я ему уже и хату снял, и насчет работы договор был... А он говорит, что в Москву, к брату желает! Утренним поездом и отправил. Сам посадил.
- Ты поторопился, вообще-то. - слабо возразил Лурье, но в душе почувствовал облегчение, решив что простые люди, вроде Кислова, не мучаются сомнениями, а действуют быстро и точно, хотя, конечно, порой грубовато.
- Марк Семенович, - укоризненно ответил санитар. - Да что у вас других забот нету? Выживет он и устроится! Он же теперь нормальный, вылечился, найдет свое место в жизни!
- Он и раньше был не очень-то больной, - расстроенно ответил Лурье. Другое дело, что оказался теперь в незнакомой обстановке...
- Ничего! Поехал веселый и бодрый!
- Дай Бог.
Откровенную фальшь в словах своего санитара Лурье почувствовал. Он работали здесь вместе около десяти лет. И сложись такая ситуация ещё неделю назад, опытнейший психиатр взялся бы за дело и добился от Кислова правды. Но по причине скорого отьезда на землю праотцов, в последнее время Лурье чувствовал, что присутствует в своей родной больнице только телом, а душа его и мысли уже отлетели за несколько тысяч киломметров отсюда, в другую жизнь, в другие интересы.
Санитар Кислов тоже был достаточно тонким психологом и знал, что главный врач Лурье - принципиально не читает газет, (изредка - центральные) так же не желает трепать нервы и почти не смотрит телевизор, и, значит:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122