ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ



науч. статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- три суперцивилизации --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Нет. — Иона закурил. — Почему я должен тебя презирать? Какое я имею право. Я уже все забыл.
— Такое забыть нельзя,— заплакала Медико.
Они некоторое время молчали, потом Медико вытерла платочком глаза и спросила:
— Он вам пишет?
Иона с трудом проглотил слюну и ответил:
— Нет.
— Почему?
— Не знаю.
— Может...
— Нет,— поспешил прервать ее Иона, словно прикрыл ей рот ладонью. — Мне бы сообщили.
— Если бы вы знали, как мне тяжело,— пожаловалась Медико.
— Сейчас всем тяжело.
— Нет, не всем,— она заплакала. — Вахтанг любил меня.
— Что ты сказала? — не поверил своим ушам Иона.
— Вахтанг меня любил.
— Видишь ли... — начал Иона, но Медико не дала ему сказать.
— Да, любил! — закричала она. — Любил по-настоящему.
«Что я наделал,— испугался Иона,— ведь это я внушил бедняжке, что Вахтанг ее любит!» А вслух он спросил:
— Где твой муж?
— В тюрьме. Его тогда сразу посадили. Через месяц после свадьбы.
— За что?
— Нет мне прощения,— Медико посмотрела прямо в
глаза Ионе. — В конце концов ведь я не была женой Вахтанга. Сейчас жены при живых мужьях за других замуж выходят, а я...
— Не переживай, дочка, старайся не думать от этом,— сказал Иона.
— В жизни все бывает, правда? Скажите, ведь всякое случается?
— Конечно... Конечно,— согласился Иона, потому что вдруг почувствовал, что Медико по-настоящему несчастна.— У тебя есть ребенок? — спросил он.
— Да. Я его Вахтангом назвала,— Медико улыбнулась сквозь слезы.— Муж написал из тюрьмы: выйду — убью. А я не боюсь. Хоть бы на самом деле меня кто-нибудь убил...
Нет. Так нельзя. Так ей невозможно будет жить. Исстрадается. Надо выбить эту мысль у нее из головы.
— Если бы Вахтанг любил тебя,— сказал Иона,— ты бы так не поступила. — Сказал и сам удивился. Ему показалось, что кто-то более опытный и жестокосердный произнес эти слова. — Вахтанг никогда не любил тебя. Мне лучше знать, я отец, он бы мне сказал. У тебя семья, дочка. Теперь поздно...
— А я думала,— протянула растерянно Медико, вставая,— я думала...
— Что ты думала?
— Вы ведь сами говорили, что он меня любит,— она стояла в дверях.— Впрочем... Всего доброго, прощайте!
«Что им всем от меня нужно,— думал Иона. — Почему они не оставят меня в покое? Что я могу сделать? Взять Медико с ребенком к себе? Нет, не такой я дурак. Хватит! Довольно! Тот Иона, каким он был прежде, умер. Теперь он поумнел и будет жить для себя, только для себя».
Такой непривычной была эта мысль, что он и вовсе расстроился, но попытался ободрить себя: да, да, прежний Иона умер, а я хочу жить, слышите! Я тоже человек, такой же, как и все. А человеку не нужна жалость, его надо ненавидеть или любить. Конечно, любовь лучше ненависти. На ненависть у Ионы никогда не хватит сил. А любовь? Хватит ли у него сил на любовь? «Совсем запутался,— думал он в отчаянии,— как мне быть, не знаю».
Иона оделся и пошел в исполком. Терпеливо дождался своей очереди и, войдя в кабинет к Платону Нижарадзе, попросил:
— Пришлите ко мне жильцов, у меня комната есть свободная.
Платон кашлял, и было похоже, что у него жар.
— Почему же ты тогда не согласился, когда я тебе предлагал? — спросил он, болезненно щуря воспаленные глаза.
— Я тогда взял жиличку,— ответил Иона.
— Тебе известно, что ты представлен к награде?
— За что? — удивился Иона, хотя в душе обрадовался.
Платон не ответил, сотрясаемый приступом жестокого кашля.
Шло время. С фронта приходили радостные вести. И зловещий вой сирен не мог заглушить в людях надежды и твердой уверенности, что враг сломлен.
В комнате Дмитрия поселилась новая жиличка, тихая безответная старушка.
— Если меня сейчас спросят, чего я хочу больше всего на свете,— говорит Ева,— я скажу: лежать на диване в своей комнате и читать глупую веселую книжку. Я жила на седьмом этаже, под самой крышей. У меня была крошечная комнатушка, как ласточкино гнездо, и на окне — цветы... Наверное, дома моего давно уже нет...
— Разве не трудно жить одной? — спрашивал Иона.
— Наверное, трудно,— отвечала Ева,— но я привыкла. Многие не могут.
— Да, многие не могут...
— Есть люди, которых одиночество убивает...
Ева ни о чем не догадывалась, и не могла догадаться, потому что Иона прятал свою любовь за девятью замками. Надо сказать, что чувство его было некоторым образом бесцельно, висело в воздухе без всякой опоры. Один конец его плотной петлей охватывал шею Ионы, а другой волочился по земле. И никто не брал его в руки, чтобы развязать узел, сдавливающий горло Ионы, или наконец задушить. И все-таки это беспомощное чувство, близкое к тихому помешательству, было любовью, для которой не существует достойных и недостойных. Разве
кто-нибудь может провести твердую границу между тем и другим? Иона, разумеется, относил себя к недостойным. Возможно, некоторые согласились бы с ним, а некоторые— нет. Сам Иона напряженно внимал голосу, который твердил ему, что он ошибается. Ошибается, причисляя себя к недостойным. Но этот голос Иона называл сатанинским, потому что он гудел и звенел во всем существе его, подобно набату, и наполнял его радостью и мукой одновременно. Главным аргументом, который Иона выдвигал против этого голоса, было то, что он не имеет права, не имеет права на счастье!
Смеркалось. Они стояли у моря. Еве нравился Иона. Она привыкла к нему, но это было совсем другое. Ее чувство походило на зеркальный пруд, в котором нельзя утонуть.
— Но ведь вы тоже один,— сказала Ева,— вам разве не тяжело.
— У меня есть сын,— ответил Иона, хотя только что собирался сказать, что ему очень тяжело.
— Не тревожьтесь,— ласково сказала Ева,— ваш сын вернется целым и невредимым.
Иона вздохнул.
Вечер вступал в свои права, и только на горизонте забытой свечой горел последний луч закатного солнца. Но вскоре погас и он, и тогда они услышали, как шумит море. Должно быть, оно шумело и раньше, но они услышали это только теперь, им показалось, что море терпеливо выжидало, когда стемнеет, чтобы заговорить в полный голос.
Подул прохладный ветерок, зашелестели листвой прибрежные деревья, в небе засияли звезды,
— Если вы позволите, я искупаюсь.
— Пожалуйста,— Иона ответил не сразу; просьба Евы никак не вязалась с предыдущим разговором. Ева заметила его замешательство и улыбнулась:
— Я давно собиралась, но все не могла решиться. Днем здесь никого нет, никто не купается, а ночью одной страшно.
— Сейчас как-то не купаются...
А я умираю, так хочется. Вы здесь, и я не боюсь.
— Патруль может нагрянуть,— заметил Иона,— ночью к морю подходить не разрешается.
— Я быстренько: туда и обратно. Ладно?
— Да-да, конечно.
Ева уже бегом спускалась к воде, на ходу обернулась и крикнула:
— Не скучайте!
Иона стоял спиной к морю и все равно видел, как Ева раздевалась, как подошла к воде и осторожно попробовала ногой воду.
— Ой! — Вода была холодная.
Ева зачерпнула пригоршню и намочила руки и плечи. Потом не спеша вошла в море.
Судьба издевалась над Ионой, чужое сердце вложила она ему в грудь. И теперь смеялась, потому что знала — не вырвать ему сердца, которое билось в гнилой и запутанной сети, и сеть эта звалась Ионой.
Ева возвращалась, и галька хрустела у нее под ногами. Иона не оборачивался.
— Извините,— сказала Ева,— я заставила вас ждать.
Иона оглянулся: Ева выжимала намокшие волосы.
— Я вся мокрая,— сказала Ева,— и в уши вода попала.— Она неловко, по-детски запрыгала на одной ноге, приложив ладонь к уху.
Иона отвел глаза в сторону. Ева шла босиком, держа в руках туфли.
— Как мало человеку нужно, чтобы быть счастливым,— говорила Ева. — Хотя не так уж это мало... Если бы вы знали, как хорошо было! Я заметила странную вещь: местные почему-то не купаются. Я не представляю: море под боком — и не купаются!
— Сейчас не до этого,— сказал Иона и остановился, потому что начинался асфальт. Не пойдет же она босиком по городу.
— Я понимаю, что сейчас не время,— продолжала Ева,— но знаете, о чем я думала, когда купалась: мне скоро тридцать два года, и жизнь моя кончена... Глупости! Когда мне было восемнадцать, тридцатилетние казались мне старухами, и я говорила: когда мне исполнится тридцать, я покончу с собой, потому что не хочу быть старой. Но ведь мне тридцать, а я ничего не чувствую. Ничего не изменилось. Как вы считаете?
— Я — старик,— негромко ответил Иона»
— Ну что вы! Вам далеко до старости!
— Обуйтесь,— сказал Иона и тотчас добавил— Простудитесь.
Надевая туфли, Ева оперлась о плечо Ионы и коснулась его щеки своими мокрыми волосами. Иона вздрогнул и отпрянул от нее. Ева чуть не упала.
— В чем дело?! — удивленно спросила она.
— Ничего,— ответил Иона. — Пошли.
«В чем дело,— спросила она, ты слышишь, Иона? А ты просто осел, старый, глупый осел. В твоем возрасте пора быть умнее. Если хочешь что-то сказать — говори, а не то жизнь проходит, годы идут, и пеняй тогда на себя!»
— И все-таки арифметика бессильна перед человеком,— говорила Ева,— главное, чтоб сердце оставалось молодым, восемнадцатилетним.
3. НЕДУГ
Иона слег с высокой температурой. Ева не отходила от него ни на шаг. Часто навещал больного врач — брат известного поэта, погибшего в юности. Приходил Силован. Даже новая жиличка — старушка робкая и молчаливая — подолгу сидела возле кровати Ионы.
Иона все видел в тумане и плохо слышал пропадавшие в этом тумане голоса.
Лучше всего слышал он неумолчный стрекот сверчка...
— Побольше молока,— сказал врач,— овощей и фруктов, почаще обмывайте ему лицо и руки теплой водой.
...Иона бредет по знойной пыльной дороге, пот с него льется градом, и нигде ни клочка тени, чтоб укрыться от палящего солнца. Завидев вдали желто-красное здание, похожее на цирк, Иона устремляется к нему, спасаясь от яростных лучей. Иона с трудом взбирается по деревянной лестнице, приставленной к стене, и заглядывает внутрь. Цирк абсолютно пуст, как каменное тон, и только посреди арены стоит на задних лапа с медведь Боря и стонет совсем как человек: «Спаси меня, Иона, выведи меня отсюда!» На непослушных и слабых ногах Иона спускается вниз и думает: неужели медведь не понимает, что я не в состоянии ему помочь. «Ты что, совсем спятил, с медведем разговариваешь»,— слышит Иона голос Элисабед.
— Я принесу мокрую салфетку,— говорит Ева.
— Не надо,— отвечает врач.
— Восьмой день он в бреду...
«У меня очень прохладно,— это опять Элисабед,— прохладно... Я ведь в воде лежу...»
— Воды,— шепчет Иона,— воды...— Все кладбище погружено в воду, только кресты виднеются. Вместо Элисабед Иона видит Медико. Медико сидит под деревом и держит на коленях ребенка. Иона узнает Вахтанга. «Хочешь, я поведу тебя в цирк?» — спрашивает он сына. И вот они уже в цирке. Медведь Боря ходит на задних лапах, а цыгане поют. Но это не цирк, и Вахтанг куда-то .исчез. Иона стоит у классной доски и поет. Дети смотрят на него окаменевшие и молчаливые и не слышат, как Иона старается.
— Из меня хорошая медсестра получится,— говорит Ева.
— В каждой женщине скрыта сестра милосердия,— отзывается доктор.
Новая жиличка дремлет, сидя на стуле.
Иона стоит посреди двора с тяжелым чемоданом в руке. Ноги у него подгибаются, словно их ему перебили, как курице, забредшей в чужой огород. Ни в одном окне не видит Иона света. А если и видит, не постучится, потому что никого здесь не знает. А может случиться и такое — постучишься, а в этих огромных мрачных домах вообще никто не живет. Это еще страшнее. Пока не убедился, что все окна пусты, теплится слабая искра надежды.
Наконец Иона решается и приоткрывает одну дверь. У окна стоит Элисабед.
— А где Вахтанг? — спрашивает она, не оборачиваясь к Ионе,
— Сахар я принесу,— сказала новая жиличка.
— Спасибо,— ответила Ева.
— Рассвело,— Иона узнал голос Силована.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Загрузка...

науч. статьи:   происхождение росов и русов --- политический прогноз для России --- реальная дружба --- идеологии России, Украины, ЕС и США
загрузка...