ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ



науч. статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- три суперцивилизации --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— У меня есть свободная комната.
Женщина продолжала смотреть каким-то отсутствующим и одновременно недоверчивым взглядом. У Ионы дух захватило при мысли, что она может подумать что-нибудь дурное.
— Мы, конечно, сами были виноваты,— Иона удивился, услышав свой голос. — Женщина идет по делу, а может — просто гуляет, а мы, два старика, глаза вылупили. Вы абсолютно правильно сделали нам замечание. Может, вы морем хотели полюбоваться, а тут...
Женщина улыбнулась:
— Море — это прекрасно...
У Ионы даже от сердца отлегло.
— Море — это, конечно,— с готовностью подхватил он.
Потом они шли по темным улицам. Иона тащил тяжелый чемодан.
2. ТРЕВОЛНЕНИЯ
Женщина приехала из Ленинграда. Звали ее Ева. Родителей она потеряла до войны. Химик по профессии, она приехала сюда работать — в лабораторию чайной фабрики. Направление, как она сказала, у нее было. Война преследовала ее по пятам. Под Ростовом эшелон с беженцами разбомбили немецкие самолеты. Ева три дня лежала без сознания и с тех пор, как она выразилась, была немножко не в себе. Иона понимал, что ей неловко за утреннюю сцену в парке. Но она вовсе не походила на д.жениною развязную крикунью. Говорила она ровным, «покойным голосом, немного отодвинув стул и положив ногу на ногу. Одна рука ее мягко лежала на коленях, пальцем другой руки она зацепилась от этого казалось, что сидит она за телеграф аппаратом и куда-то далеко передает все, что укрывает о себе.
Он все время улыбалась. Улыбка зарождалась в ее глубоких медовых глазах и разливалась не ярким, но надежным светом по всему лицу, казавшемуся совсем доверчивым.
— Когда только кончится этот ужас? — спросила Ева со вздохом, означавшим конец повествования. Улыбка на ее лице внезапно погасла, исчезла в уголках рта, как исчезает в песке вода. Она потянулась за папиросой, и Дмитрий поспешил придвинуть к ней коробку.
— Скоро,— убежденно ответил он. — Очень скоро.
Ева кивнула и переспросила, как будто обращаясь не
к присутствующим, а к кому-то, кто был очень далеко. Она и сама была сейчас совсем далекой и чужой:
— Скоро, вы говорите? Что я только делать буду, не знаю, в чужом городе...— раздумчиво проговорила она после долгой паузы.
— Не бойтесь,— отозвался Дмитрий,— и здесь люди живут.
— Разумеется,— согласилась Ева. — И причем добрые люди. — Она взглянула на Иону.
— О-о,— подхватил Дмитрий,— наш Иона — прекрасный человек,
Иона смущенно потупился.
Потом Иона выставил на стол бутылку водки. Ева решительно прикрыла свой стакан ладонью.
— Немного,— попросил Дмитрий,— вот столечко,— он соединил большой палец с указательным, показывая, какую капельку он нальет.
— Нет, спасибо,— покачала головой Ева. — Я устала.
— Ох, простите,— мужчины дружно поднялись,— мы совсем забыли, что вы с дороги, после такого путешествия...
— Путешествия? — Ева снова улыбнулась. — Нет, это совсем не то слово. Прекрасное было время, когда люди путешествовали... Я сейчас уберу со стола.
— Нет-нет, мы сами,— Дмитрий помог вынести посуду на кухню. Ева быстро перемыла тарелки и, пожелав спокойной ночи, пошла спать.
— Давай, Иона, выпьем,— предложил Дмитрий,— мне что-то спать совсем не хочется.
Они пили и беседовали вполголоса, чтобы не разбудить Еву.
— Как, по-твоему, Иона, сколько лет нашей жиличке? — спросил Дмитрий, прищурившись.
— Ей, оказывается, тридцать,— ответил Иона.
Иона проснулся среди ночи. Ему показалось, что кто-
царапался когтями в стенку.
— Кто там? — крикнул Иона, с ужасом обнаружив, что беззвучно разевает рот. С трудом разглядел он в кромешной мгле брезжущий прямоугольник окна, и ему показалось, что небо краешком глаза заглянуло в его боковушку. Иона успокоился, встал, зажег лампу и пошел на кухню. Напился из-под крана, вернулся к себе, достал из сундука старинное ручное зеркальце и протер стекло ладонью. На него глядел небритый, всклокоченный человек с воспаленными веками и запавшими бледными щеками. Иона пригладил волосы и спрятал зеркало.
— Сорок шесть лет,— произнес он, ни к кому не обращаясь и с трудом сдерживаясь, чтоб не заплакать. Он быстро оделся и вышел на балкон. «Что это со мной? Может, Вахтанг меня вспоминает? Наверное, ему худо, вот и вспомнил отца. А писем не пишет, как будто нет меня на свете. Что ж, и на том спасибо, что вспомнил. Может, его снова ранили? Иначе зачем бы он стал среди ночи отца звать?»
Иона вдруг искренне пожалел Вахтанга. Что, кроме жалости, может вызвать человек, который не любит родного отца. А с чего он, собственно говоря, взял, что сын его не любит? Может, как раз очень любит и оттого и жалеет. А жалость рождает презрение. Вот и получается, что сын его любит и вместе с тем презирает. Хорошо. Допустим. Но зачем его жалеть? Миллионы людей живут так же незаметно, как Иона. Не всем же быть знаменитостями? Конечно, кто-то живет побогаче, но разве в этом счастье?
Глаза привыкли к темноте и разглядели в углу балкона ласточкино гнездо. Еще несколько дней — и прилетит, поживет и снова улетит. Недаром Силован говорил про ласточку, что она тоже снимает угол в доме Ионы.
Да что там говорить! Жизнь пролетела, как постарел — не заметил. Раньше он никогда над этим не задумывался, не помнил, каким был в детстве, в юности. Не помнил и не любил вспоминать. Жизнь всегда протекала для него одинаково, неспешной равнинной рекой. Чего же он теперь растревожился? Разволновался? Обидно, конечно, что он себя стариком считал, ошибался: какая же это старость — сорок шесть лет?
— Ишь распетушился,— прикрикнул на себя Иона,— возомнил бог знает что!
А может, не ошибался он, а просто сам хотел быть стариком. Ведь старость — для некоторых — уютное убежище. Но это еще страшнее.
Он вернулся в комнату, разделся и лег.
Ева оказалась прекрасной хозяйкой. Дом был всегда чисто прибран, все блестело. Иона спешил домой. Подтянулся, каждый день брился. Ева умела слушать, а у него за долгие годы молчания накопилось столько всего! И он говорил, рассказывал, спрашивал и сам отвечал. А она иногда вставляла словечко — и было ясно, что все она понимает правильно, все как есть. Вечерами, после работы, Ева никуда не выходила. Обстирывала Иону и Дмитрия. Мужчины сначала сопротивлялись, но потом подчинились не без тайного удовольствия.
Частым гостем стал в доме Силован — заходил на огонек. Когда Дмитрия провожали на фронт, Силован, немного выпив, прочел монолог и на два голоса спел с Ионой застольную. Господи, Иона-то уже и забыл, когда пел в последний раз.
— Посмотрите, как наши старички разошлись! — пошутил Дмитрий. — Это все из-за вас, Ева!
Ева поцеловала Силована в лоб:
— Спасибо.
Она была в красном платье, в руке держала стакан с вином и улыбалась.
«Какая она красивая,— думал Иона,— должно быть, это и называется красотой».
Однажды утром появилась Медико Схиртладзе. Ева развешивала во дворе белье, а Иона сидел в своей комнате и правил тетрадки. Теперь он замещал учителя грузинского языка, который ушел на фронт.
Апрель был на исходе, и весеннее тепло проникало в открытую дверь. Медико постучала.
— Входи,— сказал Иона, снимая очки.
После злополучной свадьбы он не видел Медико и, признаться, не хотел ее видеть.
— Садись,— он указал на стул.
Она присела на краешек.
— Я тебя слушаю.
Медико молчала, низко опустив голову. Иона встал и подошел к окну. Ева вешала белье. Голову она повязала белой марлей, поверх ситцевого легкого платьишка надела фартук Элисабед, а босые ноги сунула в старые туфли Ионы. Она нагибалась к корзине с бельем, потом легко выпрямлялась, встряхивала полотенце или наволочку и аккуратно прикрепляла деревянными за щепками к веревке. Каждое движение ее было исполнено такого спокойствия, словно она была у себя дома и никуда не собиралась отсюда уходить. Иона вспомнил, как на днях к нему приходила Ксения.
— Тебе не кажется, что Еве больше нельзя жить в твоем доме? — спросила она с вызовом.
— Почему же нельзя? — растерялся Иона.
— Пока Дмитрий был здесь, еще ничего, но теперь... Она дома? — Ксения указала на комнату Евы.
— На работе.
Ксения бесцеремонно открыла дверь:
— Ишь как уютно устроилась,— она взяла со столика коробку с пудрой и подозрительно в нее заглянула. — Не бойся, она не пропадет. Одинокая, с высшим образованием, каждый ее приютит.
— Но зачем? Разве ей здесь плохо?— недоумевал Иона.
Ксения высоко подняла брови.
— По-моему, ей здесь слишком хорошо,— заметила она. — Но это неприлично! Как ты не понимаешь, взрослый человек!
Ксения теперь взяла со стола помаду Евы:
— Губы красит...
— Что — неприлично? — спросил Иона упавшим голосом, потому что понял, зачем явилась Ксения. Сам он представить не мог, что такое можно произнести вслух. Сначала ему даже польстили эти безосновательные подозрения. Но только на секунду. Потом ему стало горько и обидно. Он продолжал делать вид, что ничего не понимает, хотя понимал все прекрасно. Его не обрадовало, а скорее насторожило, что другие так просто говорили о том, в чем он сам себе боялся признаться. Ему казалось, что бесцеремонные грубые руки клещами извлекли на свет божий заветную мысль, которую он берег в самой глубине сердца. Эта' мысль, подобно новорожденному, была неприглядна на вид. Ионе казалось, что вокруг
него, привлеченная воплями младенца, собирается толпа зевак. Они таращили любопытные глаза, по лицам Ш бродила скользкая улыбка, и, затаив дыхание, они ждали, что же будет дальше.
— Ксения,— как можно спокойнее начал Иона. — Если ты еще раз повторишь эти слова, знай — между нами все будет кончено.
— Иона,— не отступала Ксения,— я вас люблю, как родных. А бедная Элисабед была мне все равно как сестра. — Она смахнула слезу. — Но ты не мальчик и должен понимать...
— Что я должен понимать, что?!
— Не понимаешь?
— Нет.
— Ну, раз не понимаешь, я ничем помочь не могу,— развела руками Ксения, словно обижаясь на непонятлив гость Ионы.
Ксения больше не приходила, но тайна, однажды вырванная из сердца, росла и крепла с каждым днем. «Нет! Нет! — изо всех сил сопротивлялся Иона. — Это клевета!»
Мысль с пугающей быстротой превращалась в реальность, а от реальности не отмахнешься. Пока она таилась в глубине души, еще можно было притвориться, что не замечаешь ее, но куда убежишь, если она требовательна и материальна, как подброшенное дитя. «Нет, нет,— твердил Иона,— разве я посмею! Что они такое говорят? Разве я могу посметь».
Но слова лишь срывали с его тайны последние лицемерные покровы, обнажали ее, и если сегодня это было ясно ему одному, то завтра она станет доступной и чужим взорам. Но как, когда это случилось? Незаметно, неожиданно. Зачем? Мало было ему страданий? Он сделал слабую попытку еще раз обмануть себя, хотя знал, что тщетно. Пространство и время, спаянные до сих пор воедино, распались. И если пространство вело вперед, расстилаясь дорогой, которой ему предстояло идти до конца жизни, то время отбрасывало на двадцать, двадцать пять лет назад, возвращало в ту самую молодость, которую он прожил, не заметив. Сердце Ионы полнилось волнениями, которых никогда прежде он не испытывал. Он страдал, мучился, старался задушить зарождающееся чувство, еще бесформенное и неясное. Он понимал, что надеяться не на что, что только истерзает себя понапрасну. Но сердцу не прикажешь, и оно подчиняло себе рассудок и кружило Ионе голову. Он знал, что не решится никогда признаться в своих чувствах, и все-таки все это, вместе взятое, было скорее светом, озарением, чем мраком. «Если я прозрел, отчего же ничего не вижу? — спрашивал себя Иона. — Неужели для того, чтобы называться человеком, нужно непременно страдать?»
— Я слушаю тебя. Говори,— не оборачиваясь к Медико, сказал Иона.
— Вы, наверное, меня презираете,— едва слышно проговорила Медико.
— Презираю? — Иона внимательно поглядел на нее.
— Да, презираете. Я это заслуживаю.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Загрузка...

науч. статьи:   происхождение росов и русов --- политический прогноз для России --- реальная дружба --- идеологии России, Украины, ЕС и США
загрузка...