ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Которое, кстати, вопреки расхожему мнению, отнюдь не его рук дело. А вот завал, который образовался после, расчистить можно было только так. По-медвежьи. По-ельцински. Не обращая внимания на щепки, не беря в расчет тех, кого они — эти щепки — разили насмерть. Круша и ломая все на своем пути. Иначе — на мой взгляд — тот завал было не расчистить. Не разгрести. Не освободить площадку для будущих строителей. Проблемы начались потом.
И уверяю вас — это были вовсе не шасси американского самолета, на которые он якобы публично мочился, не немецкий оркестр и не крепкий сон в Шенноне. Все это в конце концов — давайте будем честны перед собою — не что иное, как особенности русского национального характера. И пусть в нас сейчас бросит камень тот из русских, а вернее российских, кто ни разу не засыпал «мордой в салате».
Непоследовательность — вот, на мой взгляд, первая и главная слабость Ельцина на посту главы государства. Когда поднятые в воздух самолеты с бомбовым грузом на борту вдруг получают приказ возвращаться обратно. И дела нет тому, кто отдал приказ, что сесть с этим бомбовым грузом бомбардировщики не могут, и — значит — бомбы надо где-то сбросить. Впрочем, это уже частности.
Когда сначала — под белые ручки ведут к власти воинственного психопата, потом долго разводят с ним политес, а потом развязывают беспрецедентную бойню. Когда сегодня мы — радикальные державники, а завтра — оголтелые либералы. Когда один и тот же персонаж, нисколько не меняясь и не скрывая ничего из собственной сущности, сегодня зван, обласкан и при высоких должностях, завтра — враг и изгой, а послезавтра — снова герой и друг. Потому, возможно, сегодня мне импонирует Путин. Он последователен, и — в этой последовательности — не подвержен ничьему влиянию. Впрочем, непоследовательность — штука, на мой взгляд, зачастую несамостоятельная.
Она есть следствие определенных влияний. А «влияния» — это еще одна политическая слабость Б.Н.
Проистекала она, на мой взгляд, из общего уклада его мировоззрения и мироощущения. А он, этот уклад, — производен из традиций политбюро ЦК КПСС, когда политические возможности человека определяются не его способностями и даже не должностью, а близостью к телу. Между прочим, это довольно страшная традиция, потому что близким к телу может оказаться постельничий или парикмахер. А ни один механизм государственного регулирования не предусматривает регламент назначения и освобождения постельничего или парикмахера. Его, постельничего или парикмахера, невозможно легитимно отстранить от государственной власти, которую он — в принципе — осуществляет. И повлиять на него невозможно. И проконтролировать его нельзя. Кстати, в этой связи все разговоры о демократизме Б.Н. кажутся, мало говоря, неубедительными. И никакую не Демократию — именно так, с большой буквы — он отстаивал так яростно и безоглядно.
Собственную власть, а вернее, собственные позиции во власти, которые — это он понимал великолепно — могут быть сохранены только в рамках того политического строя, который совершенно искренне строили первые его соратники. Потом пришло время собирать камни. Иными словами — строить. Этого он, как мне представляется, уже не мог. Началось то, что началось. Мавр, который сделал свое дело, должен был уйти, и он ушел.
— Но в «папке Мадлен» он не числился?
— Отчего же — очень даже числился, там, в этой папке — разумеется, мы, сейчас говорим сугубо символически — много разных разделов и подразделов, а в них — агенты и единомышленники, кролики, которых — напомню — лабораторным образом готовят для выполнения определенных функций, и вот такие независимые вполне фигуры, как Ельцин, которыми — при определенном стечении обстоятельств — можно манипулировать. Не всегда успешно, потому что особенности русского менталитета вообще исключают использование строгой системы, мы в большинстве своем алогичны и импульсивны, потому плохо укладываемся в прокрустово ложе всяческих систем. То есть порой укладываемся, и даже очень хорошо поначалу, но потом начинаем вытворять такое, что никакая система просто предусмотреть не могла. И система дает сбой. Ельцин, кстати, не раз и не два — крушил эту самую систему, но системщики — на то они и системщики — изобретали способы защиты. По большей части — на основе человеческого фактора. Помните, что я говорил про особенное свойство российской власти — примат того, кто физически ближе к телу. Вот этот принцип и пользовали вовсю. Ближе к телу оказывались — по большей части люди из папки, совсем неважно притом, из каких ее разделов. Главное — чтобы работала система манипуляции. И она работала.
2003 ГОД. МОСКВА
Некоторое время мы молчим. Она — вот никуда не денешься от старой посольской закваски — как будто даже спокойна. Как будто не сообщила мне только что две вещи, после каждой из которых следует кричать: «SOS! Помогите! Милиция!» А в свете последней сентенции, касательно государственного переворота, — так и вовсе немедленно мчаться напротив — через площадь, в известное здание на Лубянке. Благо недалеко. И уже там кричать: «SOS! Помогите!» Но мы молчим. Потом молчать становится невмочь.
— Ты уверена?
Идиотский вопрос. Но хоть что-то.
— Абсолютно. К тому же у меня есть документы. Здесь.
— Где здесь?
— В сумке, — она медленно тянет за ручку сумку, перекинутую через спинку кресла и, кажется, действительно всерьез собирается извлечь из нее документы, подтверждающие, что в стране готовится государственный переворот. Сюр. Сцена из скверного политического детектива перемещается с экрана, намереваясь немедленно воплотиться в реальную жизнь. Причем прямо здесь, в крохотном зале ресторанчика с подходящим — говорю же, мистика! — названием «Диссидент», выходящим — вдобавок ко всему — окнами и открытой террасой прямо на то самое здание на Лубянке, в которое — если все, что она говорит, — правда — следует немедленно перемещаться. Все это похоже на сон. Причем страшный и даже кошмарный, но почему-то пугаюсь я именно документов:
— Погоди. Это успеется. Давай лучше поговорим.
— Давай. Если ты не считаешь меня умалишенной.
— Не считаю. Но все… это… стало ведь ясно не вдруг. С чего-то же все началось?
— Лично со мной или вообще?
— А это как-то отличается?
— Отличается. Вообще — задолго до того, прежде чем я начала о чем-то догадываться. А уж когда начала догадываться и получила определенные подтверждения, тогда началось лично со мной.
— Ну, ладно, тогда давай — лично с тобой.
— Хорошо. Только сначала все равно немного придется про вообще. Я ведь не случайно спросила тебя — помнишь ли ты движение? И то, как оно зачахло, зато образовалась «семибанкирщина» — как тогда говорили.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99