ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут и последний олух понял бы, что все это не просто так.
- Насколько я знаю, вы делаете большие успехи, - начал мужичок. - При этом, разумеется, вы должны понимать, что работа с иностранными языками это работа с людьми, которые на этих языках говорят. А эти люди зачастую принадлежат к другому лагерю, недоброжелательно относятся к нашему советскому строю. Вы, надеюсь, понимаете, какая важная в политическом и идеологическом смысле миссия вам предстоит, в силу выбранной вами профессии?
Может быть, я не дословно пересказываю его речь - кое-что забылось за давностью лет - но смысл воспроизвожу абсолютно точно. Я облизнул пересохшие губы и ответил:
- Понимаю.
- Очень хорошо, - мужичок малость расслабился. - Ведь и языки вы выбрали соответствующие - французский и немецкий, если не ошибаюсь?
- И третьим испанский, - подсказал я.
- Да, конечно... И как вы смотрите на то, чтобы, например, всю жизнь проработать во Франции или в Германии?
- А что для этого от меня требуется? - спросил я.
- Немного. Совсем немного. Просто понимать важность вашей роли в той борьбе, которая идет в современном мире. Думаю, у вас, как у советского человека, это понимание есть. Вы могли бы подкрепить его и делами... Например... Да, например, - мужичок стал совсем улыбчивым, - насколько нам известно, у вас сложились весьма доверительные отношения с некоей Марией Жулковской. Она сама нас не очень интересует, а вот её муж - один из тех смутьянов, "высоколобых", как их называют на западе, которые вечно в оппозиции к народному правительству и вечно мутят воду. По нашим данным, в Польше могут назреть некоторые неприятные события. Мы сделаем все, чтобы их предотвратить. И с вашей помощью нам это будет сделать сколько-то легче... Ведь наверняка вы, в особенно откровенные моменты, - тут его улыбочка сделалась гадливой, - можете узнать у Жулковской то, что она не расскажет никому другому...
Я не знаю, что на меня нашло. Помню, как потемнело в глазах, как меня захлестнула волна жгучей ярости. Я встал и, аккуратно сложив дулю, подсунул её под нос мужичку.
- Слушай, а иди ты... - и я медленно, раздельно и внятно послал его на три буквы. Потом я повернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью.
В тот день я нажрался. Я был готов ко всему - что меня исключат из института, заберут в армию, даже арестуют, или подстроив какой-нибудь инцидент, который можно объявить "злостным хулиганством", или подбросив мне в сумку "Архипелаг ГУЛАГ". И поймите меня правильно: ненавидел за то, что она уехала, за то, что она переспала со мной, за то, что только при мысли о ней я ощущаю жар в чреслах (а как ещё это назвать), за то, что она лишила меня надежд на спокойную нормальную жизнь, потому что я больше не мог глядеть на других женщин, и знал, что у меня никогда не будет ни жены, ни семьи... Но предать её, воспользоваться её доверием - пусть даже это было бы доверие дешевки, шляющейся от мужа по чужим постелям, и я, надо полагать, не один был у неё такой - я не мог. Не мог, и все. Я знал, что, если соглашусь, то под благовидным предлогом сразу же окажусь на стажировке в Польше, или ситуация как-то иначе повернется так, что Мария всегда будет рядом. Но я не мог продать мою любовь этим сволочам.
Но ничего не случилось - кроме того, что на следующее утро голова трещала у меня от похмелья так, как никогда в жизни. Я спокойно посещал институт, день за днем, никаких неприятностей на меня не обрушивалось. Постепенно я начал считать, что моя реакция была настолько нестандартной, что меня решили оставить в покое.
А потом, спустя довольно много времени, последовало другое предложение. Но чтобы оно последовало, должен был произойти ряд событий...
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Повар, в который уже раз, внимательно перелистывал досье "Литовца". Это досье он знал наизусть - и все равно надеялся выловить какую-то мелочь, на которую прежде не обращал внимания. Мелочь, которая представит нынешнюю трагедию с неожиданной стороны и прольет на неё неожиданный свет. Объяснит, почему Литовец вздумал утонуть... в самый неподходящий для этого момент!
Первый листок, давно пожелтелый, давно вызывал у Повара улыбку. Кто знает, как бы сложилась судьба Литовца, если бы этот отчет пошел по другим каналам. Но в то время Повару было поручено курировать польскую и гэдээровскую контрразведки - и, разумеется, ни один документ, хотя бы косвенно связанный с диссидентсвующим "фотохудожником" Станиславом Жулковским не мог пройти мимо него.
Майор Гончаров Валерий Осипович докладывал, что объект вербовки повел себя самым возмутительным образом и отверг предложение о сотрудничестве в самых непристойных выражениях. Майор был чуть ли не оскорблен в лучших чувствах - если эти лучшие чувства вообще у него когда-нибудь были, про себя усмехнулся Повар - и считал, что объект достоин как минимум помещения в психушку, потому что его асоциальное поведение может быть присуще лишь тяжелому шизофренику.
На отчете имелась на полях резолюция Повара - сделанная после тщательного изучения отчета, личной беседы с майором Гончаровым и проработки - через одного из подчиненных, направленных в иняз "стукачика", доложившего, что на свадьбе объект и молодая жена Жулковского вели себя странно, как люди, между которыми назревает роман: "Не трогать! Такими кадрами не бросаются!"
И Повар, как всегда, оказался прав.
Следующий важный документ - мелкие доносы о поведении в институте и сомнительных высказываниях были не в счет - был датирован уже началом восьмидесятого года. Тот же "стукачик" сообщал, что объект, при обсуждении за выпивкой ввода советских войск в Афганистан, пробросил странную - можно сказать, сомнительную - фразу: "Я не знаю, что мне дороже - свобода Литвы или целостность великой империи. И вообще, я чувствую себя персонажем Баниониса в "Никто не хотел умирать" - человеком, который пошел на все ради любви к жене главаря "лесных братьев"..."
На этом донесении тоже имелась пометка Повара:
"Подсунуть "Архипелаг ГУЛАГ. Только первый том!"
Повар опять ухмыльнулся. Как ни крути, а он всегда бил в "яблочко"!
А вот фотография: огромная площадь, заполненная народом, папа римский благословляет соотечественников... Второе июня тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Фотография вырезана из журнала. Фломастером взято в кружочек лицо Марии: Жулковкий, делавший фотографию по заказу редакции, не удержался от того, чтобы не поймать в кадр лицо жены, сняв папу и толпу с определенной точки.
Повар всматривался в это молодое, совсем молодое лицо. Так, значит, ради этой рыжеватой красавицы Литовец и поджег свою жизнь... А вот фотокопия конверта польской грампластинки, где фломастером отчеркнута в перечне песен "Песенка о бумажном солдатике".
Почему-то над этой фотокопией Повар надолго задумался, хмуро сдвинув брови.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42