ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

- Но я не филантроп и не охотник плодить в деревне кулаков, находя, что их и без моего дядюшки достаточно...
Малинин быстро взглянул на него и смутился.
- Аким Андреевич! - торопливо и мягко заговорил он.- Я, кажется, сделал неловкость? Вы обиделись, да? Ведь вы же знаете... я всегда говорю... вслух то, что не говорят.
- Да вы не беспокойтесь! - искренним тоном воскликнул Шебуев,- разве я вас не понимаю? И если б я обиделся, то не на вас, а за вас. Действительно, обидно видеть людей хороших и честных, когда они ставят себя в зависимость от пустяков. Ведь что такое дядя-плотник? Пустяк!..
- О, что это вы? - тихонько проговорил Малинин.
- Ну да! Пустяк, мелочь! Да разве я учился и работал для того, чтобы устроить беспечальную жизнь моему дядюшке?
Малинин тихонько дотронулся рукой до его плеча и спросил:
- Вы ясно, вполне ясно представляете себе, для чего вы учились и работали?
- Да, ясно, вполне! - твердо ответил архитектор.
- Я так и думал... Это... хорошо, должно быть... А вот мне так становится ужасно скучно и... даже смешно, когда я вспомню, что двенадцать лет учился лишь для того, чтобы потом обнюхивать помойные ямы, колбасные, разные мастерские...
- Слушайте, милейший Поль! Хотите, я вас научу сделать солидное и очень нужное дело? Хотите, ну?
- Господи! Как он вспыхнул!
- Вы вот что: вы обнюхивайте мастерские, обнюхивайте их! И штрафуйте хозяев - беспрестанно штрафуйте, высшей мерой штрафа! Бейте их по карманам сегодня, завтра, всегда! Бейте без пощады, жестоко разоряйте, если можно! А я - зайду с другой стороны! Я подъеду с проектом дешевых жилищ для рабочих... вы понимаете? И ручаюсь вам, что в пять лет рабочие в городе будут жить в прекрасных квартирах! Я таких казарм настрою, что все Западные Европы рты поразевают от зависти... Да еще от хозяев за это благодарность получим... Вы только слушайте меня, вы только действуйте!
Шебуев даже вздрагивал весь от возбуждения, а глаза у него так и сверкали. Санитарный врач смотрел на него с грустью и наконец прервал его речь, тихо и с сожалением сказав:
- Сколько у вас энергии! И как жаль, что вам приходится тратить себя на мелочи... Это ужасно, знаете. Это даже трагично... Вы представьте себе ваше положение с того момента, в который для вас станет ясно, что всю жизнь вы истратили на маленькие полезности и что все они растворились в жизни, но не обогатили ее, не облагородили человека... Как страшно станет вам тогда и как вы пожалеете себя! А силы уже будут подорваны трудом, уже разменяются на устройство театров, скотобоен, бараков... Удовлетворения нет... Захочется что-то сделать, чем-то завершить свою жизнь... но ничего нельзя сделать. Нечем делать!
- Черт вас возьми, Малинин! - раздраженно пробормотал архитектор, толкая ногой дверь в ресторан.- Неужели вы не понимаете, что вся эта ваша лирическая размазня обращается у вас в самовнушение, что вы гипнотизируете себя своими вздохами?
- Лакеи слушают,- тише! - остановил Малинин громкое и сердитое ворчание архитектора.
Они поднимались по широкой лестнице ресторана, и навстречу им сверху лились ручьи густых и тягучих звуков оркестриона. Октавы и басы гудели однообразно, и что-то мутное, усталое чувствовалось в их протяжном реве, медленно колебавшемся в пахучем воздухе высокого и большого зала. Альты и дисканты то нервозно вскрикивали, заглушая Друг друга, то начинали петь какую-то заунывную, но неясную русскую мелодию. Большой барабан бухал пессимистическим и роковым звуком, а маленький судорожно трещал, и в трелях его чувствовалось что-то лихорадочно торопливое, точно он стремился как можно больше натрещать и - лопнуть.
- Вот чёртова музыка! - сказал Шебуев, усаживаясь за столик под окном.- Терпеть не могу! Точно в этом чулане компания хороших русских людей сидит и судьбы мира решает... Ей-богу, похоже! Вы вслушайтесь - вот это Кирмалов ревет - чу! Бум! Это он... А барабан - это Сурков рассыпается... А эта тоненькая и милая дискантовая дудочка - вы... ха-ха! Ей-богу, вы! И мелодия ваша - слышите? Душа с богом прощается...
Малинин рассматривал пальмы на окне и тихо смеялся.
- И какого они чёрта играют, эти дурацкие медяшки? Слушай, дядя! обратился Шебуев к лакею, стоявшему у стола, почтительно склонив голову.Прекрати, брат, музыку!
- Никак нельзя-с! - сказал лакей, улыбаясь.- Публике нравится...
- Скверный вкус у публики... Павел Иванович! Бифштекс?
- Пожарскую котлету!..- сказал Малинин и, усевшись за стол, задумчиво произнес: - Ужасно люблю пальмы...
- А мне в ресторанах раки нравятся...- пробормотал Шебуев, просматривая карточку вин.
- В них есть что-то странное и так чуждое нам... нашим печальным березам...
- Вот этого бутылку! - сказал Шебуев лакею, тыкая пальцем в карточку.Вы что-то насчет эстетики говорите?
- Я - о пальмах...
- Ага! Н-да-с... пальмы - это... красивые цветы...
- Это деревья...
- Ну, хорошо, деревья... Деревья, конечно, лучше... На дереве повеситься можно... А желал бы я видеть русского человека, повешенного на африканской пальме. У меня, знаете, своеобразный эстетический вкус... Вы как думаете, Павел Иванович, Чечевицын даст мне денег?
- Не знаю... Думаю - не даст...
- А я думаю - даст... да! Спрашивать вас о таких вещах - всё равно, как спрашивать соловья, любит ли он оладьи...
И оба они добродушно улыбнулись друг другу... Но Малинин тотчас же снова стал серьезен, подумал немножко и сказал:
- А замечаете вы, как быстро русские люди, о чем бы они ни говорили, соскакивают на шутку?..
- Они на всё наскакивают и от всего быстро отскакивают. Уж такое у них блохоподобное поведение... А! Этот идет... как его? Черт его дери... противная рожа! Нагрешин...
Этот идет... как его: черт его дери... противная рожа! Нагрешив...
К ним шел высокий человек с черной клинообразной бородкой, одетый в щегольски сшитый мундир судебного ведомства. На ходу он как-то особенно вывертывал ноги и громко шаркал ими о паркет пола. Его длинное лицо любезно улыбалось, и на висках около глаз собрались лучистые морщинки, что придавало ему вид сияющий и счастливый. Прищуривая свои голубые, немножко нахальные глаза, он пожал руку Малинина и вместо приветствия сказал:
- Новость!
И тотчас же, быстрым движением корпуса обернувшись к Шебуеву, повторил:
- Крупная новость!
Затем согнулся, с ловкостью акробата подбросил под себя стул, сел и, упираясь руками в колени, начал говорить, повертывая голову то направо к архитектору, то налево к врачу.
- Траур у Лаптевых кончился - понимаете? Надежда Петровна вступает в общество. Первого мая она устраивает поездку в лес и просила меня пригласить вас, господа! Понимаете? Едут доктор, Скуратов, Ломакин, Редозубов и еще много народу... Будет очень, очень весело! Вы приглашены, господа. Так? Великолепно!
Говорил он быстро, и его глаза, острые, как гвозди, точно царапали все, на чем останавливались.
- Поблагодарите от меня Надежду Петровну,- сказал Шебуев.
- А вы, Павел Иванович?
- Я... едва ли поеду... Мне не нравятся эти кутежи... да и публика какая-то странная.
- Странная? - спросил Нагрешин.- Почему странная? Люди - всё хорошие... все умеют быть веселыми...
- Я не люблю веселых...
- Ну да, вы - поэт... Луна, томная грусть и прочее... Но поверьте, что иногда и в маленьком кутеже очень много поэзии... А потом - вы подумайте! ведь теперь около Надежды Петровны разыгрывается, так сказать, турнир, ха-ха! Именно - турнир. Ну да! Состязание женихов! Ведь не могут же люди остаться такими, как всегда, около девушки, у которой четыре миллиона приданого?! Каждый непременно сочтет необходимым подтянуться, выставить свои достоинства во всем их блеске, каждый будет стараться обратить на себя внимание Надежды Петровны... Что это будет! Боже мой! Это будет замечательно... а? Борьба!
- Вы готовы? - спросил Шебуев, с усмешкой разглядывая Нагрешина.
- Я? Я готов, да! Вы думаете, я буду рисоваться, буду говорить благородные слова, вроде того, что, мол, четыре миллиона - пустяки и что... ну, я не знаю, как и что там еще можно сказать по поводу естественного желания человека иметь четыре миллиона рублей... Я ничего такого не скажу... За четыре миллиона я вам женюсь на сорока старухах, а не то что на молодой, здоровой девушке... хотя она и... неинтересна, правду говоря...
- Это хорошо, что вы так откровенны...- заметил Шебуев.
- Да-с, я откровенен,- воскликнул Нагрешин с вызовом в глазах.- Я прямо говорю: четыре миллиона - это огромная вещь! Это - силища...
- Не отрицаю...
- Ага? Вот Павел Иванович,- он не... он действительно равнодушен... Ему это недоступно... А вы - вы не можете быть равнодушным, хотя и кажетесь... да-с! Вы силу денег знаете.
- Знаю... и вижу...- сказал Шебуев.
- И видите? Это намек на мое... возбуждение... понимаю! Но пускай намек! Пускай...
Нагрешин в самом деле был очень возбужден. Лицо у него покраснело, руки вздрагивали, он беспокойно вертелся на стуле, и на лбу у него даже пот выступил.
- Но вы, Аким Андреевич, напрасно намекаете! Вы думаете - меня возбуждает что?.. корыстолюбие? Ошибаетесь! Четыре миллиона не мо-гут воз-бу-дить корыстолюбия! да-с! Не могут-с! Корыстолюбие возбуждают тысячи, а не миллионы! Миллион - сила благородная... это-идеал, если вы хотите!
- Иван Иванович! - укоризненно сказал Малинин, с сожалением посмотрев в лицо Нагрешину.- Вы ведь клевещете на себя... ну, разве вы так думаете о деньгах?
- Вы... вы...- обернувшись к нему, пониженным голосом заговорил Нагрешин,- вы не понимаете! Тут, поймите, не деньги просто, а мил-лио-ны... слышите? И даже за один из них, я, Иван Иванов Нагрешин, сын дьячка, простил бы людям все унижения, испытанные много в юности моей, студенческие голодовки, всю эту мерзость, которую я пережил... Она надорвала меня... изломала... и - я ведь знаю! - я очень... неважный человек!.. Но - дайте мне миллион! Я всё и всем прощу, я даже полюблю люден, искренно пожелаю им добра и даже - буду пытаться помогать им жить. Буду, да-с! И - верьте! миллион может переродить человека - может!
Малинин отрицательно покачал головой и тихо, но убежденно сказал:
- Никогда и ничто материальное не может изменить человека в лучшую сторону...
- Ах, идеалы! - воскликнул Нагрешин и так сморщил лицо, точно у него вдруг заболели зубы. Он тоже начал качать головой, тоскливо глядя на Малинина.- Всё идеалы... небеса... Но ведь в небесах только торжественно и чудно, а больше ничего нет, на земле же всегда творится черт знает что! Батюшка вы мой! Идеалы - это хорошо, но и жирные щи с говядиной человеку необходимы... И кто такие щи в продолжение четверти века даже и по праздникам не едал, для того они - тоже идеальные щи!
- Это цинизм,- сказал Малинин и, отворотившись к окну, стал смотреть на улицу.
- Цинизм? Очень может быть... Пускай его, коли цинизм! А я все-таки буду говорить, что одной моральной силой ничего в жизни мы не разрушим и ничего не создадим!
- Кто это - мы? - спросил Павел Иванович, не оборачиваясь к нему.
- Интеллигенция-с! А если бы вооружиться нам деньгами...
- Аким Андреевич! - сказал Малинин, встав со стула и строго глядя на Шебуева.- Вы слышите? Это ваша мысль!
- Почти,- сказал Шебуев спокойно, выдерживая возмущенный взгляд Малинина.
Он ел свой бифштекс, а лицо у него было равнодушно, и, казалось, он не слушал разговора. Но в глазах его то и дело вспыхивали какие-то искорки, и во внимании, с которым он разрезал мясо, было слишком много озабоченности.
- Почти? - переспросил Малинин, и уже строгое выражение его лица изменилось в умоляющее.- Но вы видите, какая это опасная мысль?
- Вижу...
- Это не опасная, это ценная, здоровая мысль! - с жаром заговорил Нагрешин.- Подумайте, кто мы? У крестьян есть мир, у мещан - управа, у купцов, у дворян - у всех классов есть нечто... а у нас намерения, идеалы и прочее и прочее... невесомое и нереальное... И все мы - какие-то выдуманные люди. А вооружись мы тем же оружием, что и враг наш...
- Котлета-то у вас простыла, Павел Иванович!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

загрузка...