ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Эх, старикан, если мы повели себя, как трусы, то это твой грех! Но уж такое у тебя занятие, я вижу: заманивать в ловушку не только зверя, но и человека.– Умоляю, успокойтесь, Поль, наберитесь терпения.– Хорошо, раз ты этого желаешь, Эллен, – ответил юноша, заставляя себя проглотить обиду, – я попытаюсь; хотя, как ты должна бы знать, у кентуккийцев есть святой закон: позлиться, когда вышла неудача.– Боюсь, твои друзья в соседнем логу не ускользнут от глаз этих чертей! – продолжал траппер так хладнокровно, точно не слышал ни полслова из их разговора. – Они учуяли поживу; а как не отогнать от дичи гончую, так подлого сиу не собьешь со следа.– Неужели ничего нельзя сделать? – спросила Эллен с мольбой в голосе, показавшей, как искренна ее печаль.– Дело нетрудное: гаркнуть во всю силу, и старик Ишмаэл подумает, что в его загон забрался волк, – ответил Поль. – Если я подам голос, меня в открытом поле будет слышно на добрую милю, а от нас до его лагеря рукой подать.– И заработаешь ты за труды удар по макушке, – возразил траппер. – Нет, нет, с хитрецами надо по-хитрому, а не то эти собаки убьют всю семью.– Убьют? Это уж не годится! Правда, Ишмаэл так любит путешествовать, что не беда, если он прогуляется до второго моря. Но на тот свет? Для такого дальнего пути старик, боюсь, плохо подготовлен. Я сам поиграю ружьем, прежде чем дам убить его до смерти.– Их там немало, и оружие у них хорошее: как ты думаешь, станут они драться?– Я крепко не люблю Ишмаэла Буша и семерых его лоботрясов, но знай, старик: Поль Ховер не из тех, кто хулит ружье, если оно из Теннесси Штат Кентукки постоянно враждовал со штатом Теннесси. Отсюда поговорка: «Хулить теннессийское оружие».

. Отважные люди найдутся и там, как есть они в каждой честной семье из Кентукки. Буши – крепкое племя, длинноногое и двужильное. И скажу тебе: чтобы с ними потягаться в драке, надо иметь увесистые кулаки.– Шш!.. Дикари кончили разговор, и сейчас мы увидим, что они там надумали, окаянные! Подождем терпеливо – возможно, дело обернется не так уж плохо для ваших друзей.– Друзей? Не зови их моими друзьями, траппер, если хочешь сохранить мое доброе расположение! Я им отдал должное, но не из любви, а лишь справедливости ради.– А мне-то казалось, что эта девушка из их семьи, – ответил с некоторым раздражением старик. – Не принимай за обиду, что не в обиду сказано.Эллен опять зажала Полю рот ладонью и сама за него ответила, как всегда, – в примирительном тоне:– Надо, чтобы все мы были как одна семья и, чем только можно, помогали бы друг другу. Мы полностью полагаемся на вашу опытность, добрый, честный человек: она вам подскажет средство, как оповестить наших друзей об опасности.– Было бы очень кстати, – усмехнулся бортник, – если б эти молодые люди всерьез схватились с краснокожими и…Общее движение в отряде помешало ему договорить. Индейцы все спешились и отдали коней под присмотр трем-четырем из своих товарищей, на которых возложили, кстати, и охрану пленников. Потом построились вокруг воина, как видно облеченного верховной властью, и, когда тот подал знак, медленно и осторожно двинулись от центра круга, каждый прямо вперед – то есть по расходящимся лучам. Вскоре почти все их темные фигуры слились с бурым покровом прерии, хотя пленники, зорко следя за малейшим движением врага, порой еще различали обрисовавшийся на фоне неба силуэт человека, когда кто-нибудь из индейцев, не столь выдержанный, как другие, вставал во весь рост, чтобы видеть дальше. Но еще немного, и пропали даже и эти смутные признаки, что враг еще движется, непрестанно расширяя круг, и неуверенность рождала все более мрачные догадки. Так протекло немало тревожных и тяжких минут, и пленники, вслушиваясь, ждали уже, что вот-вот ночную тишину нарушит боевой клич нападающих, а за ним – крики их жертв. Но, казалось, разведка (это была несомненно разведка) не принесла плодов: прошло с полчаса, и воины-тетоны Тетоны одно из племен дакотов; наименования «сиу» «дакоты» «тетоны» Купер употребляет как синонимы.

начали поодиночке возвращаться, угрюмые и явно разочарованные.– Подходит наш черед, – начал траппер, примечавший каждую мелочь в поведении индейцев, малейшее проявление враждебности. – Сейчас они примутся нас допрашивать; и если я хоть что-то смыслю в таких делах, то нам лучше всего сделать так: чтобы наши показания не пошли вразброд, доверим нести речь кому-нибудь одному. Далее, если стоит посчитаться с мнением беспомощного, дряхлого охотника восьмидесяти с лишним лет, то я сказал бы: выбрать мы должны того из нас, кто лучше знаком с природой индейца; и надо еще, чтобы он хоть как-то говорил на их языке. Ты знаешь язык сиу, друг?– Да уж управляйся сам с твоим ульем! – пробурчал бортник. – Не знаю, годен ли ты на другое, старик, а жужжать умеешь.– Так уж положено молодым: судить опрометчиво, – невозмутимо ответил траппер. – Были дни, малец, когда и у меня кровь не текла спокойно в жилах, была быстра и горяча. Но что пользы в мои годы вспоминать о глупой отваге, о безрассудных делах? При седых волосах человеку приличен рассудительный ум, а не хвастливый язык.– Вы правы, правы, – прошептала Эллен. – Идет индеец, хочет, верно, учинить нам допрос.Девушка не обманулась, страх обострил и зрение ее и слух. Она не успела договорить, как высокий полуголый дикарь подошел к месту, где они стояли, с минуту безмолвно вглядывался в них, насколько позволял тусклый свет, затем произнес несколько хриплых гортанных звуков – обычные слова и приветствия на его языке. Траппер ответил, как умел, и, видно, справился неплохо, потому что тот его понял. Постараемся, не впадая в педантизм, передать суть и по мере возможности форму последовавшего диалога.– Разве бледнолицые съели всех своих бизонов и сняли шкуры со всех своих бобров? – начал индеец, немного помолчав после обмена приветствиями, как требовало приличие. – Зачем приходят они считать, сколько осталось дичи на землях пауни?– Одни из нас приходят сюда покупать, другие – продавать, – ответил траппер, – но и те и другие не станут больше приходить, если услышат, что небезопасно приближаться к жилищам сиу.– Сиу – воры, и они живут в снегах; зачем нам говорить о народе, который далеко, когда мы в стране пауни?– Если владельцы этой земли – пауни, белые и краснокожие пользуются здесь равными правами.– Разве бледнолицые недостаточно наворовали у индейцев, что вы приходите в такую даль со своею ложью? Это земля, где ведет охоту мое племя.– У меня не меньше права жить здесь, чем у тебя, – возразил траппер с невозмутимым спокойствием. – Не буду говорить всего, что мог бы, – лучше помолчать. Пауни и белые – братья, а сиу не смеет показать свое лицо в деревне Волков.– Дакоты – мужчины! – яростно вскричал индеец, позабыв, что выдает себя за Волка-пауни, и назвавшись самым гордым из наименований своего племени. – Дакоты не знают страха. Говори, для чего ты оставил селения бледнолицых и зашел так далеко от них?– Я на многих советах видел, как восходит и заходит солнце, и слышал слова мудрых людей. Пусть придут ваши вожди, и мой рот не будет сомкнут.– Я великий вождь! – сказал индеец, напустив на себя вид оскорбленного достоинства. – Или ты принял меня за ассинибойна? То есть за кочевника-сиу.

Уюча – воин, которого знают, которому верят!– Не так я глуп, чтобы не узнать чумазого тетона! – сказал траппер с хладнокровием, делавшим честь его нервам. – Брось! Темно, и ты не видишь, что у меня седая голова!Индеец, видно, понял, что пустил в ход слишком неуклюжую выдумку, которая не могла обмануть бывалого человека, и призадумался, на какую новую уловку ему пойти, чтобы достичь своей подлинной цели, когда легкое движение в отряде спутало все его намерения. Он боязливо оглянулся, точно опасаясь помехи, и, отбрасывая притворство, сказал более естественным голосом:– Дай Уюче молока Длинных Ножей Длинны ми Ножами (или Большими Ножами) индейцы называли американцев по их шпагам. Молоко Длинных Ноже и – водка.

, и он будет петь твое имя в уши большим людям своего племени.– Ступай! Ваши молодые воины говорят о Матори. Мои слова для ушей вождя.Индеец метнул взгляд на старика, даже при тусклом свете выдавший непримиримую ненависть. Потом потихоньку отступил в толпу своих товарищей, торопясь скрыть свой безуспешный обман (и свою бесчестную попытку оттягать незаконную долю добычи) от того, чье имя, названное траппером, проносилось по толпе – верный знак, что сейчас он будет здесь. Едва исчез Уюча, перед пленниками, выступив из темного круга, встал могучего сложения воин, судя по величавой осанке – прославленный вождь. За ним приблизился и весь отряд, выстроившись вокруг него в глубоком и почтительном молчании.– Земля широка, – начал вождь, выдержав паузу с тем достоинством, которое тщетно силился изобразить его жалкий подражатель. – Почему дети моего великого белого отца никак не найдут себе места на ней?– Иные из них слышали, что их друзья на равнинах нуждаются во многом, и они пришли посмотреть, правду ли им говорили. Другие же нуждаются в предметах, которые краснокожие хотят продать, и они приходят богато наделить своих друзей порохом и одеялами.– Разве торговцы переходят Большую реку с пустыми руками?– У нас пустые руки, потому что твои молодые воины подумали, что мы устали, и освободили нас от ноши. Они ошиблись: я стар, но еще силен.– Не может быть! Вы уронили вашу ношу среди равнин. Покажи место моим воинам, и они подберут ее, пока ее не нашли пауни.– Тропа к тому месту не прямая, а сейчас ночь. Время спать, – с полным спокойствием сказал траппер. – Вели твоим воинам пройти вон к тому холму; там есть вода и есть лес; пусть они разведут огни и спят в тепле. Когда встанет солнце, я буду опять говорить с тобой.Тихий, но гневный ропот прошел среди слушающих, и старик понял, что допустил неосторожность, предложив нечто такое, что, по его замыслу, должно было указать заночевавшим в ивняке на присутствие опасного соседа. Однако Матори ничем не выдал возмущения, так откровенно выказанного другими, и продолжал разговор все в том же невозмутимом тоне.– Я знаю, что мой друг богат, – сказа он, – что у него невдалеке отсюда много воинов и что лошадей у него больше, чем собак у краснокожих.– Ты видишь моих воинов и моих лошадей.– Как! Разве у женщины ноги дакотов, что она может пройти равниной тридцать ночей и не упасть? Я знаю, индейцы лесного края делают большие переходы на своих ногах. Но мы, живущие там, где из одного жилища глазу не видно другого, мы любим своих лошадей.Траппер медлил с ответом. Он понимал, что обман, если раскроется, может оказаться пагубным; да и природное его правдолюбие, не всегда удобное для человека его рода занятий и образа жизни, восставало против лжи. Но, вспомнив, что сейчас от него зависит не только его собственная, но и чужая судьба, он решил предоставить делу идти своим ходом и позволить дакотскому вождю самому себя обманывать, коль так ему угодно.– Женщины сиу и женщины белых не одного вигвама, – сказал он уклончиво. – Захочет ли воин-тетон поставить женщину выше себя? Я знаю, что нет; однако уши мои слышали, что есть страны, где в совете решают скво.Новое легкое движение в кругу показало трапперу, что его слова приняты, хоть и без недоверия, но с большим удивлением. На одного лишь вождя они не произвели впечатления – или он не пожелал уронить свое величавое достоинство.– Мои белые отцы, что живут на Больших озерах, говорили, – сказал он, – будто их братья в стране, где восходит солнце, не мужчины; и теперь я знаю, что они мне не солгали! Оставь, что же это за народ, вождем у которого скво? Или ты не муж этой женщины, а пес?– Не пес и не муж. Я до этого дня никогда не видел ее лица. Она пришла в прерии, потому что ей сказали, что здесь живет великий и благородный народ дакотов, и она пожелала увидеть их мужчин, потому что женщины бледнолицых, так же как женщины сиу, любят открывать свои глаза на все новое. Но она бедна, как беден я сам, и будет терпеть недостаток в зерне и мясе, если вы отберете то малое, что еще имеет она и ее друг.– Мои уши услышали много подлой лжи! – крикнул воин-тетон таким грозным голосом, что все, даже индейцы, содрогнулись.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

загрузка...