ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Скалы ушли под воду. Волны громко чмокали в днище нашу «Гордость Гамбурга», и корпус корабля тяжко постанывал от этих прикосновений. Беда вернулась и подступала все ближе.
Было примерно половина четвертого, когда я вскарабкался обратно по палубе, зашел в рулевую рубку и стал рыться в рундуке с сигнальным имуществом. Вода повредила большинство коробок с сигнальными патронами. Мне удалось отыскать четыре штуки, которые не были испорчены, и ракетницу, и я вернулся на палубу. Уровень моря уже был тот же, что и в то время, когда Эзра забрасывал нас с «Оуэна Моргана» через борт на палубу, только теперь вода неуклонно прибывала. Судно задвигалось, корма стала слегка подниматься. Теперь уже палуба не была такой покатой. Я подошел к борту и дал сигнальную ракету. Она медленно опускалась на парашютике и освещала все вокруг в течение полминуты.
Зрелище было ужасающее. По мере того как рос прилив, забурлил Мельничный жернов, волны неслись скачками одна за другой; казалось, это огромная река в половодье. От такой пляски судно трясло каждый раз, когда оно получало толчки волн, отзывавшиеся зловещим, глухим лязгом, разносящимся по всему корпусу. Когда ракета опустилась в море, я попробовал выпустить и остальные, но ни одна не сработала.
Я подождал в темноте, глядя, как заволакивается тучей луна, прислушиваясь к жуткому плеску Мельничного жернова, ощущая, как дрожит под ногами палуба; я точно и безнадежно знал – близок миг, когда прилив подхватит и сбросит судно с рифа, а море поглотит его бесследно.
Я вернулся в бар. Ольбрихт спросил:
– Их нет?
Я отрицательно мотнул головой, и он, проглотив остатки рома из бутылки, вздохнул.
– Смешно, – добавил он, – но я никогда не допускал мысли, что утону вместе с кораблем.
– Мы будем вместе.
– Но можно ведь что-то сделать! Гляньте еще раз. Не могут они бросить нас вот так!
Я знал, что у него на уме, но молча вышел. Звук выстрела – и все кончилось. Для него.
* * *
Корабль слегка покачивался с боку на бок и вдруг резко накренился так сильно, что одно кошмарное мгновение я думал, что он перевернется и увлечет с собой меня.
Море бушевало вовсю; прислушиваясь к его рокоту, я вспомнил тот знаменитый случай со мной и Симоной, перед войной, когда прогулочная лодка перевернулась, а Мельничный жернов нас спас. Может, и на этот раз он сделает то же для меня? Надежды в такую погоду мало, однако лучше действовать, чем ждать.
Я вернулся к Фитцджеральду. Мне нужен был его спасательный жилет; два жилета лучше, чем один, – я мог бы отправиться в море с дополнительным запасом плавучести. Мне удалось снять его без особого труда, и я напялил второй жилет поверх своего.
Ольбрихт, упав лицом на стол, так и лежал. На его затылок невозможно было смотреть. Я прошел по наклонному полу и пошарил за стойкой среди бутылок, ища чего-нибудь выпить. Через некоторое время потух фонарь.
Я вернулся на палубу, зажав в руке первую попавшуюся бутылку, и выдернул пробку зубами. Это был дрянной немецкий шнапс, по вкусу похожий на моющее средство. Я встал около борта, глотнул сколько влезло и смотрел, как поднимается вода и бурлит Мельничный жернов. С полбутылки я сумел одолеть, и, когда вышвырнул ее в море, в желудке у меня горело. Ну что ж, на некоторое время спасет от переохлаждения.
Я намеренно оставил на себе всю одежду и теперь, взяв сигнальную лампу, послал короткое сообщение обычным кодом Морзе: «Корабль гибнет. Вынужден спасаться вплавь. Морган».
Я мог бы передать больше, но внутренняя предусмотрительность не позволяла. Эзра со Штейнером и остальные вернулись бы за нами, если бы могли. Не вернулись – значит, что-то помешало.
Радль? Снова Радль. Все здешние неприятности – его рук дело. В этом я был уверен. Я стянул с головы на шею глазную повязку из прорезиненной ткани, перебросил лампу через борт и сам прыгнул вслед за ней.
Второй спасательный жилет спас мне жизнь: благодаря добавочной плавучести я хорошо удерживался на поверхности и мог свободно дышать, как бы волны ни захлестывали меня.
Меня втянуло в Мельничный жернов и понесло со страшной скоростью. Скорость течения составляла девять или десять узлов, поскольку расстояние, которое я пролетел за считанные минуты, было невероятно велико.
Луна все еще ярко светила, и видимость значительно улучшилась, так что, когда я вознесся на гребень волны, мне был виден форт Эдвард со стороны бухты. И снова я опустился в морскую долину, меня подхватило течение, во власти которого я чувствовал себя беспомощным, как деревянная щепка.
Сначала было не особенно холодно – надо отдать должное одежде. Холод пришел позже, но я старался поменьше двигаться, чтобы сохранить теплоту тела.
Человеку, которого несет морское течение, заняться нечем. Часы у меня были водонепроницаемые, со светящимися стрелками; посмотрев на них, я неожиданно обнаружил, что нахожусь в воде уже двадцать минут. На востоке сквозь черноту неба начинал пробиваться рассвет. Еще одна огромная волна высоко подняла меня, и я бросил последний взгляд на «Гордость Гамбурга». Корабль все еще сидел на Остроконечных скалах. А за ним надвигалась огромная стена воды из Атлантики, сметая все, что попадалось на пути. Она обдала риф огромной завесой брызг, а когда схлынула, «Гордость Гамбурга» исчезла навсегда.
* * *
Время перестало существовать. Я отдал себя на волю течения – пусть несет, куда хочет. Когда-то оно вынесло нас на берег Штейнера – вынесет ли теперь?
«Берег Штейнера»? Странно, что я никогда не мог думать о том месте как-либо иначе. Время – вещь относительная. За короткое время может случиться то, чего не будет во всю оставшуюся жизнь.
Теперь я здорово застыл, лицо и глаза разъедала соль. Видимость была не очень хорошей, луна спряталась, наступал рассвет, утесы казались темными тенями; форт Мари-Луиза выступал над ними мертвой громадой прошлого.
Если меня не выбросит на берег, то отнесет к дальнему краю течения и я проплыву мимо юго-восточной оконечности острова, а там, в отдалении, уже берег Бретани. Уж туда-то меня доставит как пить дать, но не слишком скоро и в виде замороженной туши, годной лишь на съедение рыбам.
Я устал до изнеможения. Появилась сонливость – первый признак скорой смерти от переохлаждения; но вдруг, когда меня опять подняло вверх волной и я глянул поверх изодранного белого ковра бурунов на утесы, чернеющие на фоне серого предрассветного неба, я увидел под ними берег – берег Штейнера. Послышался голос, окликнувший меня по имени, высокий и чистый, как далекий зов трубы, донесшийся из прошлого, из детства. Когда это происходило: тогда или сейчас? Я нырнул, затем, изо всех сил барахтаясь, снова выплыл; волна подняла меня – и я увидел ее явственно и отчетливо, стоящую по пояс в воде, с развевающимися на ветру волосами.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51