ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

так же и для вашего последнего фильма, который я видел три дня назад здесь, в Сан-Франциско, кто-то выбрал название «Hopscotch», кто-то, кто знает, что это слово переводится как «Игра в классики». Письма в бутылках дошли до адресатов, Гленда, но море, по которому они плыли, — это не море кораблей и альбатросов.
Поначалу, увидев афишу фильма, я с иронией подумал: я приехал в Сан-Франциско для того, чтобы прочитать курс лекций студентам Беркли, и теперь смогу их развлечь совпадением названия фильма и названия моего романа, о котором должен был рассказывать здесь. Гленда, когда я увидел фотографию главной героини, то впервые понял, что такое действительно страх. Приехать из Мехико с книгой, на обложке которой стоит ваше имя, и увидеть ваше имя на афишах фильма, названного так же, как одна из моих книг, — это одна из тех игр, в которые судьба любит играть со мной, но это отнюдь не все, это было пустяком до тех пор, пока в темноте зрительного зала бутылка не разбилась вдребезги, — так я получил ваш ответ, повторяю: ответ, потому что не могу и не хочу верить, что это — отмщение.
Нет, это не отмщение, это приглашение за пределы всего допустимого, приглашение к путешествию по земле, лежащей вне всех земель. Фильм — ниже всякой критики — поставлен по какому-то шпионскому роману и не имеет ничего общего ни с вами, Гленда, ни со мной; потому-то я и почувствовал, что невероятно глупый, сделанный на потребу дурного вкуса фильм скрывает нечто иное, нечто непредставимое; поскольку подобным фильмом вы не могли мне ничего сказать, и все же сейчас вы — Гленда Джексон, и, коль скоро вы согласились сниматься в картине с таким названием, я не мог не ощутить, что это сделано Глендой Гарсон, пришедшей со страниц новеллы, где я вас так называю. То, что картина — малоинтересная шпионская комедия — не имеет ничего общего с тем, что было написано мною, как раз и заставляет меня признать как очевидное: здесь — шифр, код, которые словам на какой-либо заранее оговоренной странице газеты или книги придают новый смысл — послание, понятное тому, кто владеет ключом. И это так, Гленда, именно так. Нужны ли какие-либо доказательства той, кто направила мне послание и кто не приемлет логических доказательств?! Я говорю все это для других, для тех, что прочтут мой рассказ и увидят ваш фильм: для читателей и для зрителей, что являются простодушными посредниками при нашем обмене посланиями, а именно таковы только что вышедший из печати рассказ, только что вышедший на экраны фильм и это письмо, которое, неведомо как, заключает в себе и рассказ, и фильм и подводит под ними черту.
Перехожу к резюме, нам с вами уже малоинтересное. В фильме вы любите шпиона, пишущего книгу под названием «Hopscotch», где он разоблачает грязные махинации ЦРУ, ФБР и КГБ, премиленьких организаций, на которые он работал и которые теперь не жалеют сил, дабы его убрать. С собачьей преданностью, порожденной любовью, вы помогаете ему инсценировать несчастный случай, благодаря чему враги считают его погибшим; а вас ждут мир и покой в каком-то уголке земли. Ваш друг издает книгу «Hopscotch» — но это не мой роман, — книгу, которая, задумай какой-нибудь издатель бестселлеров опубликовать ее в испаноязычной стране, несомненно будет называться «Игра в классики». В финале фильма есть кадры: экземпляры книги в витрине; наверное, так же смотрелся мой роман в витринах североамериканских книжных магазинов, когда несколько лет назад его выпустил «Пантеон Букс». В рассказе, только что изданном в Мехико, я убил вас, Гленда Джексон, символически; в фильме вы способствуете столь же символической смерти автора книги «Hopscotch». В фильме вы, как всегда, молоды и красивы, а ваш друг — старый писатель, как я. Со своими друзьями по кружку я понял, что только исчезновение Гленды Гарсон утвердит навеки нашу любовь; и вы тоже поняли, что ваш друг, чтобы любовь была спасена, должен исчезнуть. И теперь, заканчивая письмо со смутным страхом перед чем-то столь же смутным, я осознаю, что ваше послание — не отмщение, оно — бесконечно прекрасная симметрия: героиня моего рассказа едина с героиней вашего фильма, потому, что вы так пожелали, потому, что только двойное подобие смерти во имя любви могло их соединить. Здесь, на земле, к которой не может привести никакой компас, мы с вами, Гленда, глядим друг на друга — я, дописывая письмо на берегу залива, и вы, где-то, наверное в Лондоне, гримируясь перед выходом на сцену или разучивая роль в новом фильме.
Беркли, Калифорния,
29 сентября 1980 года
[Пер. В.Андреева]
Вне времени
У меня не было никакой особенной причины об этом вспоминать, и хотя я пишу частенько и с удовольствием, а моим друзьям нравятся мои стихи и рассказы, я то и дело спрашиваю себя, стоят ли все эти воспоминания детства того, чтобы их записывать, если они не родились из простодушной привычки верить, что все на свете становится подлинным только тогда, когда бывает увековечено в словах, найденных именно мной, чтобы они всегда были под рукой, как галстуки в моем шкафу или тело Фелисы ночью, нечто такое, чего нельзя пережить еще раз, но что становится ближе к тебе, словно в процессе работы памяти эти воспоминания обретают третье измерение, почти всегда с привкусом горечи, но и с желанным ощущением соучастия. Я никогда толком не понимал, почему я не раз и не два возвращался к тому, что другие давно сумели забыть, дабы не тащить по жизни такой груз времени на плечах. Я был уверен, что немногие из моих друзей так же хорошо помнят своих товарищей по детским играм, как я помню Доро, хотя, сколько бы я ни писал о Доро, меня побуждают писать не воспоминания о Доро, а что-то совсем другое, где Доро только предлог, чтобы вызвать в памяти образ его старшей сестры, образ Сары, какой она была в те времена, когда мы с Доро играли в патио или рисовали в гостиной в доме Доро.
В те времена мы учились в шестом классе, нам было по двенадцать-тринадцать лет, и мы были настолько неразлучны, что, начав писать, я понял: у меня не получится писать отдельно о Доро, я не смогу вывести себя за пределы страницы и писать только о Доро. Вспоминая его, я тут же вспоминаю Анибаля и Доро вместе, и, где бы я ни представлял себе Доро, я чувствую, что Анибаль в этот момент рядом с ним, что однажды летним вечером именно Анибаль угодил мячом в окно дома, где жил Доро, и разбил стекло, страх и желание удрать или все отрицать, появление Сары, которая обозвала обоих бандитами и прогнала играть на пустырь за углом. И вместе со всем этим, ясное дело, приходит на память Банфилд, потому что все происходило именно там, ни Доро, ни Анибаль и представить себе не могли, что могут оказаться в каком-нибудь другом месте, кроме Банфилда, где дома и пустыри в те времена были даже больше, чем целый мир.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202