ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Под тихий шелест песка под ногами думалось легко и отрешенно…
Ничто из того, что хоть на миг явилось миру, не исчезает бесследно. Даже уничтоженные следы прошлого все равно оставляют знаки своего исчезновения…
Но куда исчезают наши разговоры, крики, стоны, вздохи, сотрясавшие воздух своего времени? Они уходят в стены домов, и стены жилищ накапливают психическую энергию живших в них людей. Стены поглощают ее, как фотопластинка уловленный свет, как вбирает стекло тепло ладони… И старые дома начинают однажды незримо мерцать, будоража наши души смутным лучением энергии исчезнувших людей…
Есть стены, заряженные сверхнапряженно - подобно пластинам конденсатора. Они, как и сверхплотные массы вещества, которые искривляют близ себя строй Пространства и бег Времени, изменяют и душу. Кто не замечал, как именно в старинных домах становится вдруг то легко, то тягостно, то мрачно и страшно, то светло и грустно. А это поле старых стен играет нашим настроением по излучению зла или добра у вошедших в них вместе с чьими-то криком и шепотом, признаниями и ложью, молитвами и проклятиями.
Я шел искать старые стены лейтенанта Павлинова. Как светлы песчаные поляны в низкорослом сосняке. Кривые тени кривых стволов причудливо узорили песок, чуть поросший травой. Я брел по руслу исчезнувшей жизни, точно по следу иссохшего в пустыне ручья. Там, в бескрайних песках, берега мертвых рек приводят путника к руинам заброшенных городов… Но в каждом живом городе стоит град мертвых, град давным-давно исчезнувших людей. Мы живем и суетимся в нем среди их потомков, их домов и храмов, их книг и писем, их портретов и фотографий, их могил и уцелевших безделушек… И тебе откроется этот город мертвых в вертограде живых, - нет, не мертвых! а оставшихся в бездне веков; он откроется тебе, когда ты войдешь в него по руслу чьей-то отзвеневшей жизни (так открывались мне Москва и Берлин, Таллинн и Петербург). И тогда ничему не удивляйся. Ибо все, что ты ищешь, вдруг станет находиться само собой. И книги будут попадаться на глаза именно те, которые нужны, но о которых ты и не подозревал. И раскрываться они начнут именно на тех страницах, которые тебе совершенно необходимо было прочитать. И какой-то толчок души заставит тебя заговорить именно с этим незнакомцем, а не с тем, войти вдруг именно в эту дверь, а не в ту.
Ты почувствуешь, что тебя ведут. Тебя ведут, и все счастливые случайности твоего розыска вовсе не случайны…
Дом на улице Мяннику, описанный мне первой дочерью Павлинова, стоял как ни в чем не бывало, пережив все войны, пожары и реконструкции. Может быть, он один и сохранился на всей улице, зажатый со всех сторон современными коттеджами. Только уж очень неказист был и ветх: бедно крытый простым толем, с трещинами в беленых стенах, прикрытых плющом, с покосившейся мансардой. И стоял над черной его кровлей, едва выглядывавшей из цветущих яблоневых крон, молодой месяц белой ночи.
На мой звонок вышла из садовой калитки немолодая худощавая хозяйка. Я извинился за неурочный визит и стал объяснять, зачем я здесь… Хозяйка хмурилась, видимо, все же недовольная моим вторжением, но едва она заговорила мне в ответ на эстонском, стало ясно - я для нее не просто незваный гость, но прежде всего - русскоязычный мигрант, оккупант, поработитель… Весь набор газетных клейм так и светился в ее колючих глазах. Тогда я перешел на английский. И тут она усмехнулась, приоткрыла калитку и сказала по-русски без малейшего акцента:
- Ну что ж, проходите…
Однако в дом не провела, и мы устроились за маленьким садовым столиком. Мне пришлось долго растапливать лед предубежденности, прежде чем Валенсия, так представилась моя собеседница, решилась рассказать что-либо о себе и доме. Нет, Павлинова она никогда не видела, так как родилась в сороковом году, но ее мать, эстонка, владелица этой "фазенды", очень тепло отзывалась о своих весьма скромных постояльцах. Они снимали у нее мансарду.
- У вас испанское имя, - заметил я.
- Испанское, - подтвердила Валенсия, - тогда в моде была Испания. В Эстонию, как и в Союз, привозили испанских детей. Отец ходил за ними на каком-то пароходе, вот и решил дать испанское имя. Так мне мама рассказывала.
- Она жива?
- Умерла в шестидесятом.
- А отец моряком был?
- Да. Он русский. Его фамилия Галкин. Сначала на торговом судне плавал, а потом на подводной лодке… Во время войны попал в плен. Сталин ему этого не простил (она так и сказала, как будто Сталин лично знал этого моряка). Он пропал, как и ваш Павлинов, в каком-то лагере. Может, вам попадутся его следы, раз уж вы ищете… Я тут сама пробовала… О нем ведь даже за границей писали. Я вам сейчас покажу…
Валенсия сходила в дом и принесла оттуда папку. В ксерокопии со страницы какого-то финского журнала я смог прочесть всего три слова: "Мetallist", "Рioner" и "Galkin" и еще номер подводной лодки - Щ-303.
- Там, на обороте, перевод написан.
Я перевернул листок и с трудом разобрал карандашные строки: "Советский моряк Галкин, попавший в плен к финским властям и переданный затем германской службе "абвер" в Таллинне, показал, что в 1939 году подводная лодка, на которой он служил под командованием капитана 3 ранга Травкина, Щ-303 получила секретный приказ потопить в Финском заливе советские пароходы "Металлист" и "Пионер" для того, чтобы вина за их гибель легла на финнов и это могло бы послужить поводом для начала войны с Финляндией. Однако сталинская дипломатия использовала эту провокацию для того, чтобы ввести войска Красной Армии в Эстонию и другие прибалтийские республики, дав понять, что "Металлист" и "Пионер" потоплены бежавшей из Таллинна польской подводной лодкой "Орел".
Галкин!… Я чуть было не вскрикнул: "Да я знаю вашего отца! Видел его в фильме "Командир счастливой "Щуки". Читал о нем в мемуарах Травкина…" Хорошо, что удержался: Валенсия почитала своего отца как героя и невинную жертву сталинизма вроде Павлинова. Однако это было не так… Вот, что рассказывал в своей книге "Всем смертям назло" Герой Советского Союза капитан 1 ранга Иван Васильевич Травкин, командовавший Щ-303 во время войны:
РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "…21 мая 1943 года. Мне до сих пор тяжело вспоминать события того дня. (Загнанная кораблями противника, Щ-303 вторые сутки лежит на грунте, в отсеках кислородное голодание… - Н.Ч.)
В 15 часов 35 минут акустик вновь услышал над нами шумы винтов большого числа кораблей. Сделав об этом запись в журнале, вахтенный офицер Магрилов поспешил ко мне в пятый отсек, чтобы доложить об изменении обстановки. В этот момент раздался сигнал аварийной тревоги. Погас свет. Лодку слегка встряхнуло, и она стала всплывать.
Стремглав бросаюсь в центральный пост. Но стальная переборочная дверь, ведущая туда из четвертого отсека, оказывается запертой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95