ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Позиция, как видим, уклончивая. Однако на чем все-таки основывалось спокойствие Блока, его вера в себя? Конечно, на том, что Любовь Дмитриевна останется с ним.
В третью годовщину свадьбы, 17 августа 1906 года, он написал известное стихотворение «Ангел-хранитель», обращенное к жене (имеется автограф этого стихотворения, озаглавленный: «Любе»). Здесь сказано все: «Люба была „светлой невестой“, их связала „тайна и ночь“, но она отняла его тайну, она не любит того, что любит он; и пусть они не могут „согласно жить“, но все равно она ему в одном лице и сестра, и невеста, и дочь, и даже жена. Она на земле его ангел-хранитель, и – вопреки всему, что их разделяет, – они всегда должны быть вместе.
Что огнем сожжено и свинцом залито,
Того разорвать не посмеет никто!
С тобою смотрел я на эту зарю –
С тобой в эту черную бездну смотрю…
Кто кличет? Кто плачет? Куда мы идем?
Вдвоем – неразрывно – навеки вдвоем!
Между тем вскоре, в сентябрьской книжке нового журнала «Золотое руно», появляется образцово нелепый аллегорический рассказ Андрея Белого «Куст», написанный еще в мае и опрометчиво отданный в печать. Сам Белый впоследствии по справедливости охарактеризовал это произведение как «сплошную депрессию» и «бред».
В рассказе фигурирует Иванушка-дурачок – ранимое существо «с усталым сердцем», убежавшее с кафедры, с которой оно метало в толпу «динамитные слова», – убежавшее «в поля». Здесь он увидел колдовской куст, которому придано уродливо-человеческое обличье, отчасти напоминающее окарикатуренного Блока: «сухое лицо красноватое, корой – загаром – покрытое». Далее появляется красавица огородникова дочка – «лебедь» с «зеленым золотом волос», наделенная ведьмовской «ужасной прелестью». Ее держит при себе насильно и прячет от Иванушки колдовской куст, а она, оказывается, не более не менее как «душа» бедного Иванушки, охваченного «угаром страсти». Тот жалобно взывает: «Ты была бы, душа моя, со мною, кабы ворог давний не разлучил нас надолго». И хотя огородникова дочка отталкивает Иванушку, он вступает с дьявольским кустом в поединок, из которого не выходит победителем.
Эта аллегория, изложенная в натужной сказовой манере, никому, кроме героев неразберихи, конечно, не была понятна. Только Блоки могли уразуметь, что значили такие, к примеру, признания Иванушки-дурачка: «Пусть с пути того, пути заповедного – возврата уже нет: нет и быть не может». На Блоков же была рассчитана и угроза потерпевшего поражение Иванушки: «Имейте в виду, что я ничего не забыл. Я еще приду к вам. Еще добьюсь своего…»
Для читателя же была придумана такая мотивировка: вся эта история оказывается горячечным бредом некоего Ивана Ивановича, попавшего в лечебницу для душевнобольных. Куст – не более как пятно на обоях, плод распаленного воображения Ивана Ивановича.
Любовь Дмитриевна, выпроводив Белого за границу, обещала писать ему – и обещание свое сдержала. Но, прочитав «Куст» и оценив его как «бессильный пасквиль», она в очередной раз известила Белого, что порывает с ним окончательно и бесповоротно. Тот вопреки очевидному ответил, что не имел в виду ни ее, ни Блока. Его заверения приняты не были.
Сидя тем временем за границей (сперва в Мюнхене, потом в Париже), Белый отводил душу, обличая Блоков в эпистолярной прозе и в стихах.
Им отдал все, что я принес:
Души расколотой сомненья,
Кристаллы дум, алмазы слез,
И жар любви, и песнопенья,
И утро жизненного дня.
Но стал помехой их досугу.
Они так ласково меня
Из дома выгнали на вьюгу.
Непоправимое мое
Воспоминается былое…
Воспоминается ее
Лицо холодное и злое…
При всем том Белый предпринимал попытки нового сближения. В декабре он снова объясняется Блоку в любви, просит о встрече с глазу на глаз, признается, что в его поступках было «много лжи», посылает «в знак примирения» фотографию и стихи.
… Забыл ли ты прежние речи,
Мой странный, таинственный брат?
Ты видишь – в пространствах бескрайных
Сокрыта заветная цель.
Но в пытках, но в ужасах тайных
Ты братa забудешь – ужель?
Тебе ль ничего я не значу?
И мне ль ты противник и враг?
Ты видишь – зову я и плачу,
Ты видишь – я беден и наг.
Но, милый, не верю в потерю:
Не гаснет бескрайняя высь.
Молчанью не верю, не верю.
Не верю – и жду: отзовись.
Разительным контрастом этим плаксивым стихам была присланная с ними фотография. На ней изображен гладкий и, признаться, изрядно самодовольный мужчина с холеными усами, в баварском костюме и кокетливо наброшенной пелерине, с тростью и лайковой перчаткой в руке.
Блок отозвался – достаточно сдержанно и не без иронии. Белый все еще твердил о каком-то долге и о каких-то принципах, а Блок отвечал: «Я могу исходить только из себя, а не из принципа, как бы он ни был высок». Уйти от лжи, оставившей их отношения, – вот единственный, общий их долг. И еще жестче: «А „бескрайняя высь“ все-таки – стихи. И из всего остального – из слов и лица на фотографической карточке – я не вижу в тебе того, кого могу сейчас принять в свою душу». В заключение он попросил: «Пожалуйста, пиши мне „ты“ с маленькой буквы, я думаю, так лучше».
Здесь – рубеж в их переписке. Приближалось время разнузданной полемики, тщетных попыток новою примирения и полного разрыва.
Остается досказать историю отношений Андрея Белого и Любови Дмитриевны.
Белый хотя и ожесточился против нее, доказывая Блоку, что именно она и только она разрушила их «братство», тем не менее не оставлял попыток войти к ней в доверие и добиться своего. Это было тем более нелепо, что Любовь Дмитриевна уже решительно ничем не обнадеживала его.
На помощь себе Белый мобилизовал всех своих друзей. В Париже он встретился с Мережковскими – и безусловно по его инспирации Зинаида Гиппиус обратилась к Любови Дмитриевне с многословным, льстивым, ханжеским и бестактным письмом, в котором убеждала ее «поверить» в свою якобы недоосознанную любовь к Белому и воплотить ее «реально».
Другой старинный друг Белого, корректнейший Эмилий Метнер в свою очередь пытался уговорить Любовь Дмитриевну. Стоит привести выдержку из ее ответа: «Во мне нет больше того озлобления против Б.Н. Напротив, теперь я определенно чувствую свою вину перед ним… Дело в том, что когда я поняла, что не люблю его (тогда же, весной 1906 г.), я так легкомысленно, непоследовательно и непонятно вела себя, что лишила Б.Н. всякой возможности придавать значение моим словам. У него сложилось такое представление, что я из трусости прогоняю его, не даю ему возможности убедить себя и обманываю себя и его, когда говорю, что не люблю его. „Возможность“ это устранить и мучает его. Все дело в том, чтобы он понял, что никаких возможностей нет».
Время идет. В личной жизни Любови Дмитриевны происходят серьезные перемены.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 204 205 206 207