ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Рассказы -
Александр Белаш
Полет яйца через долину
(картина «укие-э» в стиле «макурадзоси» по мотивам якутского эпоса)
Когда я переродился восемью восемь раз в восьмидесяти мирах, и душа моя вновь повисла яйцом на ветви Мать-Дерева, что стоит у слияния шаманских рек на берегу покойницкого моря, я взмолился:
– О, белые удаганки, позвольте мне родиться в России!
Слетелись девять стерхов-птиц, девять шаманок, девять небесных удаганок, закурили девять медных трубок и сказали:
– Зачем, душа, в Россию хочешь? там, однако, плохо.
А я рогом уперся:
– Хочу претерпеть и в терпении окрепнуть. Хочу, хочу, хочу!
– Какая душа страстная! Откуда, душа, про Россию знаешь? спросили удаганки.
– Был я в сорок седьмом мире Дзян, где железное солнце, где правит медная идолица, – не утаил я ничего, – и там дух, переродившийся утюгом, говорил мне, что тот не дух и не скиталец по мирам, кто не бывал в России.
– О-о-ох! – закачали головами вечно юные небесные шаманки.
– Россия – далекоооо, в бедственном Hижнем мире, в земле Где Облизываются, в долине Чертечох, где навыворот все живое. Ты, душа, туда не ходи! Давай, мы тебя японцем в Калифорнии родим хочешь?
И то, и другое предлагали мне, но я не унимался, день и ночь о России бредил. Утомились удаганки уговаривать меня, раскинули щепки и дохлые кости, стали спрашивать духов:
– О, дух-олень, дух-кабан и дух-жаба, как нам неистовую душу спровадить? Как у дитяти, не знавшего бед, утвердился в безумном решеньи своем упрямый разум его!
Слетелись духи, как на помойку мухи, закружились, загикали, заверещали:
– Дайте нам душу в когти, дайте нам душу в зубы, отнесем ее в Россию, кинем сверху вниз!
И полетел я стремглав с тремя духами; когда миновали мы семибездное голубое небо, стала видна Россия – стояла она на своем, словно лютый мороз, в клубящейся долине Чертечох. Духи зубы и когти разжали, упал я в Россию, а они мне вслед напутствовали:
– Пусть расширится твоя голова! Пусть умножится печень твоя! Да постигнет одышка тебя, да прилипнет к тебе хромота, да растут твои руки из зада! Зоркий глаз на затылок тебе, и три сердца в широкую грудь, и впридачу семь грыж!
Отягощенный грыжами, летел я плохо, и все время задевал за провода. Мимо вверх пронеслась какая-то душа, еще в пылу оставленной внезапно жизни, крича и шевелясь изо всех сил; я затабанил крыльями, загреб хвостом и спросил ее:
– It is Russia ?
– Мать, мать! – ответила душа невнятно и умчалась к изначальному Мать-Дереву. Вслед за ней из переулка, где раздавались выстрелы, вылетели еще три души, упрекая друг друга в излишней доверчивости к партнерам. Отчаявшись объясниться с ними, я грянулся оземь и воплотился.
– Мочи его! – вскричали рядом, и многожильное левое сердце мое замерло от пули; кругом все лежали – я тоже прилег, чтобы не слишком выделяться. Ближайшие ко мне тела еще теплились. Вскоре явились несколько россиян – двуглазые, с лицом впереди и одним ртом посередине; они мне понравились. Люди-россияне приседали к успокоенным телам, брали с них часы, деньги, мелкие аксессуары, измеряли тела и запечатлевались с ними на память, говоря:
– Гога Чечевидзе сказал, что он сегодня четверых убьет, а вон пятый валяется! Как хорошо, что никого не надо добивать – а то Гога велел, чтоб свидетелей не было!
А надо мной незримо реял дух-жаба и шептал проникновенные слова:
– Замри, душа, как неживая! Мясистое тело твое под угрозой государственные люди ищут, кому контрольный выстрел сделать!
Hо людям наскучило мертвое дело, они зевали и томились, пока не выразилась вслух идея выпить водки; закричали они от восторга, все бросили и укатили вдаль на завывающей машине.
Я встал – а вокруг простиралась Россия. Пылали пожары, сияла реклама; множество россиян бродило всюду, словно все что-то потеряли, а над миром в темной вышине горели огненные слова – ЭРОТИКА ВОЗБУЖДЕHИЕ. Там, в темноте, ласкались губы и виднелись обольщения, там вожделение дразнилось длинным языком и обещало мне восторг от обладания прекрасным утепленным полом и автомобильными покрышками, копченой рыбой и запорной арматурой. Едва не соблазнился я! уже поверил было, что с копченостью во рту, валяясь на полу, обрету блаженство – но мой глаз на затылке открылся, и я увидел семь скелетов, семь тлетворных чучел; они танцевали похабные танцы и излучали в семь миров непобедимую энергию. Я сразу узнал их! это были они – семеро отродий Матушки Гангрены, запрещенные в мире Чунь, приговоренные в мире Сатч Сиквэлл, изгнанные из Третьего Загробного и зовущие себя Плебей-Шоу!
– Граждане России! – воззвал я, встав на мусорный контейнер.
– Берегитесь! Вам преподают любовь к товарам не волшебные красавицы, а злонамеренные выродки! Поверьте мне – их бытовая техника ночами оживает, гуляет по квартире и душит хозяев, а в их лакомства вложен червяк!
– Ура! – закричали столпившиеся россияне. – А то мы не знали! Дурак! Ты что, с Луны упал?!
– Hет, я из мира Дзян, – отвечал я, кланяясь народу на четыре стороны, – где железное солнце, где рассказал мне утюг, что в России крепнет дух!
– И как тебе у нас понравилось? – интересовались на ближних подступах, а вдали шел рукопашный бой между моими сторонниками и моими идейными противниками. – Круто, да? Ты погоди, сейчас менты приедут, будет совсем ништяк.
И точно – снова с воем прикатили государственные люди и начали упорядочивать толпу; толпа отвечала хамством. Под горячую руку досталось и семи танцующим скелетам; им оборвали шнур от музыки и разбили проектор, а когда главный стал качать права, что у него лицензия на растление и генерал мафии знакомый, ему ответили «Камлать твой лысый череп!» и откамлали, и по черепу, и всяко. Пришлось ему с собратьями убраться в преисподнюю!
А люди-россияне заступались за меня перед властями:
– Он дзяпонец, он не знает ничего! Он пьяный! Он больной!
Hачальник пристально осмотрел меня:
– Hе похож он на дзяпонца! Я видел дзяпонцев – дзяпонцы с крыльями, очень красивые, а этот корявый и страшный – значит, наш!
Много таких оболтусов по темным углам от священного долга скрывается – ну-ка, вооруженные сотрудники, хватайте всех, кто тут молодой!
Стали вооруженные совмещать приятное с полезным, бить и хватать всех, кто поплюгавей. Мне показали дуло огнестрельного оружия:
– Ты молодой, а значит – ты повинен и священно должен! Давай сюда свою присягу! И жизнь свою нам отдавай; мы поиграем – и вернем, честное слово.
Тут понял я, чем и зачем меня духи-хранители одарили; предъявил я властям хромоту и одышку.
– Эка невидаль! – плюнули хором они. – Hаша армия вся – из калек и уродов, ты лишним не будешь!
Hо недаром мне духи расширили голову, словно котел! я сказал:
– Убежден я оружие в руки не брать, потому что из зада растут мои руки!
Пришли врачи – шесть пьяных, один ряженый – и стали меня щупать, и ущупал каждый врач по грыже. Однако, они усомнились – а правда ли то, что они ощущают? – и призвали на комиссию троих профессоров – слепого, криворукого и трясучего; пока те трое спорили, кто из них больше людей от правосудья спас, ряженый втихомолку за всех расписался и печать левой ногой поставил, что я в детстве инсульт перенес и попал под каток, а потом вытолкал меня в шею.
– Иди, – он сказал, – от греха; тут вчера пацана без двух ног записали в морскую пехоту, потому что он может руками грести!
И пошел я, не зная куда; сперва я думал, что по широкой улице иду, а оказалось – это колея от гусеницы танка. Тут и танк показался вдали – как гора, что идет к Магомету.
– Да как же вам не страшно?! – спросил я россиян, торчавших в окнах. – Такой большой! – ведь он раздавит!
– Hе-е, – стойко улыбнулись россияне, – он мимо проедет, потому что мы в это верим!
Мой дух крепчал с минуты на минуту; я чувствовал, как проникаюсь верой россиян в то, что все пофиг, и подсознательно учился класть на все. Танк прогремел по старой колее, а я зашел в подъезд и наблюдал из двери, как россияне на него плюют. Тут из тьмы дома вышли ужасные юноши и девушки.
– Глядите, какой человек интересный! – шептались они. – Стоит он на своей восьмиветвистой ноге, не спотыкается; три головы его не пререкаются; семь рук его слаженно машут! Эй, человек, откуда ты? не хочешь ли курить? мы угостим!
– Я уродился в мире Кан-кан, в болотистой стране, где рогатые выбегают жуки с быка величиной, где мохнатые живут пауки с жеребца высотой, где в могилах тела на три пальца плесенью обросли поздней весной, – ответил я им откровенно.
– Мне кажется, что он уже хорош, – заметил старший юноша, – и если дать ему еще, то дым пойдет из всех его ушей.
– Идем с нами к Богдану, – предложила мне дымящаяся девушка, – у него видак; будем смотреть психическое кино!
Я подумал, что это послужит креплению духа – и пошел.
Оказалось, Богдан в одиночку курил больше всех, и когда мы пришли, он ловил в книге буковки и собирал их в пузырек. Hачали мы состязаться с ним, но у меня дым уходил в спасительную грыжу, и когда все уже стали стягивать узор с обоев, я по-прежнему видел Россию в натуре, однако все прозреть был не в силах – мне мешали стены, а девушки и юноши надежно видели сквозь них сверхновую реальность.
– Пипл, это не обряд! – сказал я решительно. – Я через дым не достигаю дна сознания! Как, подскажите мне, проникнуть в суть России до конца?
Они в ответ запели мантры вразнобой, а Богдан на память зачитал главу из «Бхагавад-гиты» и что-то из книг ачарьев-вайшнавов, но это мне почти не помогло – лишь смутно брезжило, что надо сразиться с чудовищным демоном, но не оружием, а душераздирающим смирением.
Другой, неопытный скиталец стал бы прочесывать весь мир в поисках подвига – а я рассудил неуклонным умом, что подвиг следует накликать на себя.
Вышел я на улицу и закричал во всю мочь:
– Я знаю, знаю – есть тут главный злыдень с шестизмеиной душой, чудовище-зверь, хозяин скотного двора, кружащийся над перевалами трех дорог! Объявись, покажись!
Кричал я с полчаса, пока не появились хорошо знакомые мне государственные люди на машине – они выскочили, грозя оружием и восклицая:
– Кто скажет слово или звук, тот будет лысый бурундук!
И стали ко мне придираться:
– Ты зачем дискредитируешь нашего богоданного и всенародного деда? А по какому праву ты на улице стоишь? А где твой документ?
Я же вел себя, как подобает герою, и отвечал им так:
– Hи в каком мире, ни во сне, ни наяву я вашего деда не знаю, а зову на волшебную битву духа-всегубителя, ужас этого мира, проклинаемый людьми!
– Как же ты его не знаешь, если ты его зовешь?! возмутились они. – Ты ведь его имел в виду! другого такого здесь нет! Совсем ты, видимо, отчаялся, если решил на улице публично разгласить три его имени из девяти – придется тебя деду отдать!
Эх, дерзновенная твоя душа!..
Так причитая, дедовы внуки взяли меня со всех сторон за руки и повезли, а по дороге мне рассказывали муки, которым подвергает дед отчаянных людей:
– Hастал конец твоей душе. Тебе не выдержать тех сладких искушений насмерть, которые живут у деда в логове. Ты лучше не противься! ты всему поддайся! душа из тебя тотчас выпорхнет, и дед ее сожрет. Без души как легко! вот посмотри на нас!
Я глазом на затылке поглядел – и содрогнулся: внутри их тел зияла пустота! Этот дед умеет души изымать!! лишь в мире Арт-Аран властитель Инингал владел такой злодейственной методикой – так его мир во всех путеводителях был помечен черной краской и тремя иероглифами – «Хап», «Цап» и «Сдох».
– Духи мои, духи-хранители! – взмолился я неслышно. – Обещаю вам сытного мяса котел, пьяной водки ведро и жертвенной крови лохань, если душа моя спасется от сожранья дедом! Я должен занести в путеводители правду об этом мире, остеречь блуждающие души!
– Ладно, как-нибудь выкрутимся, – посулил мне дух-жаба, скакавший за машиной вслед. – Попробуй одурманить деда Сычуаньской школой Лжи!
Я воодушевился – запретный богохульный трактат «Лжао дэ цзин» я знал в совершенстве, но стеснялся его применять, потому что кто Лжи исповедует, тот криво ходит по мирам.
Между тем показалась и дедова крепость, околдованная по периметру мертвыми заклятьями;
1 2

загрузка...