ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ



науч. статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- три суперцивилизации --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Как и раньше, за переменой невозможно было уследить, но он рос – так же незаметно, как распускается цветок.
Я шагнула на снег, и быстро увеличивающийся в размерах поросенок последовал за мной, как послушный пес. На нашем пути таял снег и оживала земля. Поросенок потерял детские полоски, почернел, дорос мне до пояса и продолжал расти. Я потрогала щетину у него на спине – совсем не мягкая, обычная щетина. Кабан прижимался ко мне, я гладила его по боку. Мы шли по полю, и мир вокруг нас одевался зеленью.
Мы дошли до вершины небольшого холма, где лучи восходящего солнца освещали холодный серый валун. В небесах на востоке алой раной вспыхнул рассвет. Солнце всходит в крови и умирает тоже в крови.
У кабана появились клыки, маленькие загнутые вверх зубы, – но мне не было страшно. Зверь обнюхал мне руку: пятачок у него был мягче и тоньше, чем у настоящих поросят, больше похож на палец. Кабан хрюкнул: звук получился забавный и приятный, я улыбнулась. А потом он повернулся и побежал вниз по склону, флагом задрав хвост. Под его копытами земля мгновенно покрывалась зеленью.
У меня за спиной появилась закутанная в плащ фигура, только теперь это была не зимняя Богиня-старуха. Это был мужчина выше меня ростом и шире в плечах, в плаще с капюшоном такого же черного цвета, как казавшийся уже маленьким на таком расстоянии кабан.
Мужчина обеими руками протянул мне рог, сделанный из загнутого клыка громадного кабана. Белый, только что вырезанный, с еще запекшейся кровью. Но пока я шла, рог стал чистым и отполированным как будто долголетней службой, касаниями множества рук. И белый цвет он потерял, стал янтарным – того роскошного оттенка, что приходит с возрастом. Я не успела еще коснуться рук незнакомца, как рог оказался кубком, оправленным в золото.
Я накрыла руки мужчины своими ладонями. Кожа у него была черная, не светлей плаща, но я знала, что передо мной не Дойл стоит, не мой Мрак, а Бог. Я заглянула под капюшон и на миг увидела кабанью голову – только мне тут же улыбнулись человеческие губы. Его лицо, как и лицо Богини, скрывала тень – потому что лик божества не открывается никому.
Он вложил кубок мне в ладони, прижал мои руки к гладкой кости кубка. Чеканное золото оправы казалось под пальцами едва ли не мягким. Я подумала: куда девался белый нож?
– На свое место, – ответил глубокий голос, который не принадлежал ни одному мужчине и принадлежал всем мужчинам сразу.
Нож появился внутри кубка, острием вниз – и клинок снова сиял, словно в кубок из золота и рога упала звезда.
– Пей и веселись! – Он рассмеялся собственному каламбуру По-английски "веселись" – это "be merry", то есть можно понять как: "Будь Мерри".

.
Он поднес сияющий кубок к моим губам и исчез в теплых отзвуках собственного смеха.
Я отпила из кубка. Он оказался полон сладчайшего хмельного меда – я такого никогда не пробовала, – густого, золотистого, согретого летним солнцем... Словно само лето текло у меня по языку, ласкало гортань. От одного глотка я опьянела, как никогда в жизни.
Сила опьяняет больше любого вина.

Глава 2

Я проснулась в чужой кровати. Со всех сторон на меня смотрели лица. Лица цвета чернейшей ночи, белейшего снега, молоденьких листочков, золотистого летнего солнца, цвета опавшей листвы, назначенной превратиться в роскошный чернозем, – не хватало только светлой кожи, блистающей всеми цветами хрустальной призмы, словно ее усыпали мириадами алмазов. Все так напоминало начало моего сна, что я удивленно моргнула и хотела спросить – а где пончики?
– Приснилось что-то, принцесса Мередит? – Бас Дойла прозвучал густо, будто издалека.
Я села в кровати; черный шелк простыней холодил нагую кожу. К голому боку прижимался мех – настоящий мех, мягкий, почти живой на ощупь. Меховое одеяло зашевелилось, и на меня заморгали сонные глаза Китто. Огромные синие глаза без белков, глаза почти на пол-лица. Цвет глаз – как у благих сидхе, а остальное – от гоблинов. Китто – наследие последней крупной войны между гоблинами и сидхе. При идеальном сложении и белой коже рост у него всего четыре фута – изящный мужчина, единственный из моих кавалеров ниже меня ростом. Укутанный в мех, он казался ребенком; личико херувимское, как на открытке к Валентинову дню. А на свет он появился на тысячу лет раньше, чем христианство получило свое название.
Он нащупал мою руку и поглаживал ее вверх-вниз – нервный жест, среди нас обычный. Ему не нравилось, когда я молча на него смотрела. Он лежал бок о бок со мной, и сила Богини и Бога наверняка задела его краем. Окружившие постель мужчины точно что-то ощутили – по ним видно было. Дойл повторил вопрос: – Что случилось, принцесса Мередит? Я повернулась к капитану моей стражи, моему любовнику. Лицо такое же черное, как плащ, что был на мне во сне, – или как щетина кабана, что убежал в снега и вернул на землю весну. Мне пришлось зажмуриться и выровнять дыхание, чтобы хоть так избавиться от впечатлений сна. Вернуться в "здесь и сейчас".
А потом я выпутала руки из простыней.
Правой рукой я сжимала кубок, вырезанный из рога – древнего, пожелтевшего от времени рога, в золотой оправе с символами, которые теперь мало кто узнал бы за пределами волшебной страны. Я думала, что в левой руке окажется белый нож, но ошиблась. Рука была пустая. Я секунду на нее таращилась, а потом взяла кубок обеими руками.
– Бог мой, – прошептал Рис. Шепот получился необычно громким.
– Да, – сказал Дойл. – Вот именно.
– Что он сказал, отдавая тебе кубок?
Это спросил Эйб. У него на волосах цвета шли полосами – светло-серый, темно-серый, черный и белый, – отдельные, несмешивающиеся пряди, словно их окрасили в лучшем салоне, вот только никто их не красил. Глаза у него были серые: хоть и темнее, чем обычные человеческие глаза, но не слишком чуждые. Одень его в готский прикид – и хоть сейчас на сцену любого клуба.
Он смотрел с непривычной серьезностью. Пьяница Эйб потешал двор столько лет, что я и не упомню. Но сейчас передо мной будто стоял кто-то другой с тем же лицом – напоминание о том, кем он был когда-то. О том, кто думал, прежде чем заговорить; о том, кто знал другие радости, кроме вечных пьянок.
Он с трудом сглотнул и спросил опять:
– Что он сказал?
Теперь я ответила:
– Пей и веселись.
Эйб задумчиво и печально улыбнулся.
– На него похоже.
– На кого? – спросила я.
– Это был мой кубок. Мой атрибут.
Я подползла к краю постели, встала на колени и протянула ему кубок обеими руками.
– Пей и веселись, Аблойк.
Он покачал головой.
– Я не заслуживаю милости Бога, принцесса. Я ничьей милости не заслуживаю.
Меня вдруг озарило – не видение, просто уверенность.
– Тебя не за соблазнение чужой подруги изгнали из Благого Двора. Тебя прогнали потому, что ты лишился силы, а раз ты не мог уже веселить двор вином и пирушками, Таранис тебя выставил.
У него на ресницах задрожала слезинка. Аблойк стоял передо мной прямой и гордый, каким я никогда его не видела. Я никогда не видела его трезвым, не под воздействием вина или наркотиков. Но он – бессмертный сидхе, а значит, ни наркотики, ни алкоголь не могли погрузить его в забытье. Напиться он мог, потерять память – нет. Мог себя одурманить, но настоящего забытья ему никакой наркотик дать не мог.
Он кивнул наконец, и слеза скатилась у него по щеке. Я поймала слезинку кубком. Капля словно устремилась на дно кубка, побежала много быстрей, чем под действием земного притяжения. Не знаю, видел ли это кто-то еще, но мы с Эйбом оба смотрели, как капля бежит по стенке кубка. Слеза скользнула по темному изгибу дна – и кубок вдруг наполнился жидкостью, она ключом рванулась вверх из закругления рога.
Темно-золотая жидкость наполнила кубок до самых краев, и в воздухе разлился аромат ягод и меда, смешанный с острым запахом алкоголя.
Руки Аблойка накрыли мои, точно руки Бога в видении. Я подняла кубок, и когда губы Аблойка коснулись края, сказала:
– Пей и веселись. Пей – и будь моим.
Он помедлил секунду; в серых глазах я видела ум, на который раньше не замечала даже намека. Он заговорил, скользя губами по краю кубка. Он хотел отпить, я чувствовала нетерпеливую дрожь его рук.
– Когда-то моим господином был король. А когда я не смог больше играть роль придворного шута, он меня прогнал. – Дрожь в руках уменьшилась, словно с каждым словом он чувствовал себя уверенней. – Потом мной повелевала королева. Она всегда меня терпеть не могла и показывала это каждым словом и поступком, не оставляя тени сомнений.
Руки у него согрелись и держали мои ладони ровно и твердо. Темно-серые с черным проблеском внутри антрацитовые глаза смотрели на меня.
– Никогда моей госпожой не была принцесса, но я тебя боюсь. Боюсь того, что ты мне сделаешь. Что ты заставишь меня делать с другими. Я боюсь одним глотком привязать себя к твоей судьбе.
Я качнула головой, но не отвела взгляда от его глаз.
– Я не привязываю ни твою судьбу к моей, ни мою к твоей, Аблойк. Лишь предлагаю глотнуть силы, что прежде была твоей. Стань тем, кем был когда-то. Не я даю тебе этот дар, это кубок Бога, кубок Консорта. Он дал его мне, он повелел предложить тебе напиток.
– Он говорил обо мне?
– Не о тебе конкретно, но он повелел мне отнести кубок стражам. Богиня велела мне найти вам иную пищу. – Я нахмурилась, не зная, как объяснить то, что я видела, что делала во сне. Логичные и стройные в голове видения теряют убедительность, когда пытаешься их передать.
Я попыталась выразить словами то, что понимала сердцем:
– Твой только первый глоток, а будут еще другие. Отпей, и посмотрим, что будет.
– Боюсь, – прошептал он.
– Бойся, но пей, Аблойк.
– Ты не презираешь меня за мой страх?
– Только те, кто никогда ничего не боялся, могут презирать других за чувство страха. Хотя я думаю, что те, кто ничего в жизни не боятся, – или врут, или лишены воображения.
Тут он улыбнулся, а потом даже рассмеялся, и в его смехе я уловила отзвук смеха Бога. Частица прежней божественности Аблойка веками сохранялась в этом кубке. Тень его прежней силы ждала и наблюдала. Наблюдала – и ждала того, кто найдет путь сквозь видение к холму на границе зимы и весны, на краю тьмы и рассвета, к грани, где соприкасаются смертность и бессмертие.
Я улыбнулась в ответ на его смех, и хор мужских смешков по всей комнате меня поддержал. Такой смех заразителен. Кто-то смеется, и ты невольно смеешься с ним вместе.
– Ты только держишь кубок в руке, – сказал Рис, – а я уже смеюсь с тобой вместе. Ты сотни лет не мог так смешить.
Страж повернулся к нам мальчишески красивым лицом со шрамами на месте одного трехцветно-голубого глаза.
– Пей, и узнаем, много ли осталось от того тебя, – или не пей и оставайся тенью и предметом шуток.
– Посмешищем, – сказал Аблойк.
Рис кивнул и подошел к нам. Белые кудри спадали ему до пояса, одевая самое мускулистое тело в королевской страже. Правда, онбыл и самым низеньким из стражей – чистокровный сидхе всего в пять футов шесть дюймов ростом, неслыханное дело.
– Что тебе терять?
– Я должен попытаться. Должен взять себя в руки. – Аблойк смотрел Рису в Глаза так же пристально, как только что смотрел на меня, – словно от того, что мы скажем, зависело все на свете.
– Если тебе только и нужно, что очередная бутылка или пакетик порошка, – отступи. Отойди в сторону и уступи кубок другому.
Лицо Аблойка исказилось страданием.
– Это мой кубок. Честь меня прежнего.
– Бог не назвал твое имя, Эйб, – напомнил Рис. – Он велел ей передать кубок, но не сказал кому.
– Но он мой!
– Только если ты era примешь. – Рис говорил тихо, хоть и отчетливо, и с таким участием, словно страхи Эйба были ему понятны много лучше, чем мне.
– Он мой, – повторил Эйб.
– Так пей, – сказал Рис. – Пей и будь весел.
– Пей и будь проклят, – огрызнулся Эйб.
Рис тронул его за руку.
– Нет, Эйб. Повтори и попытайся поверить: "Пей и будь весел". Я чаще, чем ты, видел, как возвращались к силе. Твое отношение на это влияет или может повлиять.
Аблойк шагнул назад, но я поднялась с кровати и встала перед ним.
1 2 3 4 5
Загрузка...

науч. статьи:   происхождение росов и русов --- политический прогноз для России --- реальная дружба --- идеологии России, Украины, ЕС и США
загрузка...