ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Бедный Агостино, я глубоко стыжусь всего, что я с ним делала, я раскаиваюсь во всех этих делах и поступках от всего сердца, и да упокоится его несчастная душа навеки. Даже сейчас сестра Полиссена заказывает мессы за упокой его души. Капитан был совсем другим, эта тварь ползучая в человеческом обличье, он ужасал меня, и по сей день он мне противен. Он действительно убил своим членом мальчика в Александрии, и у него были злобная собака, слуги и пороки, и я считаю, что все мы поступаем как ослы, оказывая ему почести – этому отвратительному старому козлу-сенатору с великолепными манерами и любовью к искусствам. Достаточно о нем.
Я должна немного отдохнуть и подумать о последней части моей исповеди.
На следующий день после смерти Марко слуги Дария и Джованни были выдворены из дома, мой отец назвал их соучастниками преступлений и пригрозил, что им прижгут лица каленым железом, если они когда-нибудь дерзнут открыть свои клювы и сказать что-нибудь обо мне и Марко. Они удалились, раболепные и до смерти напуганные. Я переехала обратно в дом своего отца и по законному праву получила назад свое приданое, я могла снова выйти замуж, но я не собиралась этого делать, об этом уж я позаботилась. Я была настроена против мужчин, я считала их низкими чудовищами и не хотела иметь с ними ничего общего, я дала себе обет во имя Господа никогда больше не смотреть им в глаза, – только не в глаза, вместилище души.
Весь первый год после смерти Марко, пока мне положено было носить траур, отец пытался поговорить со мной о новом браке в интересах семьи, нашего имени, положения, моего приданого, нашей собственности и прочих подобных вещей, особенно принимая во внимание позор Квирины, но я привлекла на свою сторону сестру, и мы просто повторяли: «Монастырь. Монастырь!» И это значило, что я скорее пойду в монастырь. Или я начинала рыдать и говорила, что скорее умру, и отцу приходилось просить меня не заламывать руки и не устраивать сцен, это было неуважением к нему. Он также говорил, мол, какая жалость, что я не выхожу замуж, ведь я все еще самая привлекательная женщина в городе, но когда я оставалась одна и начинала все обдумывать, я часто недоумевала, о чем он думал на самом деле (хотя, естественно, я не спрашивала), когда смотрел на меня и вспоминал мою поруганную добродетель. О небеса, если он представлял себе эту картину, как он мог смотреть на меня? Это должно быть тяжело для отца, даже страшно, и, может, поэтому он сменил тактику и заговорил о том, что с моей внешностью и великолепным приданым он мог бы легко выдать меня замуж в почтенную старую семью из Виченцы или Падуи. Или как насчет того, чтобы выйти замуж за придворного, из Феррары или даже Милана? Несколько лет назад он часто ездил в эти города в качестве посланника и знал там много людей. Но я умоляла его даже не думать о браке. Я прекращала плакать и стояла на своем, я напоминала ему, что у его братьев много сыновей и внуков, что означало, что семейная собственность вне опасности, и со временем я стала полезной дома, я навела порядок в хозяйстве, следила за слугами, покупками и едой, следила за бельем и рубашками сира Антонио (мне найдется мало равных в рукоделии), и я взяла на себя ведение счетов по ферме и домам, аренде лавок и открытых торговых мест. Он вскоре начал понимать, как полезно держать меня при себе, моя практическая сметка компенсировала чрезмерное благочестие Квирины, и теперь он мог ежедневно уходить из дома, не заботясь о хозяйстве, и полностью отдаться делам во Дворце. Insomma я одержала победу и с тех пор живу дома (вот уже почти семнадцать лет), и если люди считали, что с моей стороны было странно не выйти замуж повторно, я думаю, они изменили свое мнение, когда увидели, что я не так часто выхожу из дома, ни разу не была на большом празднестве или свадьбе, всегда под вуалью и всегда в черном и кажусь такой же благочестивой, как и Квирина.
Я рассказываю вам обо всех этих вещах, отец Клеменс, потому что подхожу к тому, чтобы рассказать всю правду об Орсо.
Через год или два я привыкла к своей новой жизни с отцом и сестрой. Не было больше опасностей и тайных соблазнов, не было больших мужчин, каких приводил Марко, я больше не смотрела на себя в зеркало со стыдом и удивлением, не бросала украдкой взглядов на свою грудь и другие части, не было никаких низких помыслов, я больше не думала часами о своем белье, прическах, платьях, одеждах, рукавах, чулках, корсажах, туфлях, украшениях, я больше не сидела взаперти с несчастной женщиной в мужском теле, не было больше этих ненормальных страхов. Я заново ощутила свежесть и свет, казалось, я могла пройти через всю Италию и обратно, не почувствовав усталости. О Небеса, эта новая сила! Летом мы обычно уезжали за город, в Кастельфранко, но лишь на неделю или две, мы постоянно ездили туда-сюда, потому что отец должен был быть рядом с Дворцом, он любил Дворец, и, конечно, теперь я гораздо чаще виделась со своими тетками, кузинами и дядьями, но не то чтобы особенно часто, потому что им не нравилась Квирина, и я знала, что они постоянно меня обсуждают, я это чувствовала, и мне это было неприятно. Я ненавидела, что за мной наблюдают, притворяясь, что при этом не смотрят на меня. Я словно бы хотела спрятать все важное во мне, хотела казаться отринувшей свет и не интересующейся окружающим, поэтому я всегда носила вдовьи одежды и такую густую вуаль, какую только прилично было носить. Мои тетушки несколько лет пытались заставить меня надеть что-нибудь цветное, но я не поддавалась на их уговоры, я была тверда в своем решении, потому что знала, что цвет – шаг обратно в мир, а я не хотела возвращаться, потому что в конце этого пути были мужчины и похоть, но в начале него должен был быть муж, а я все уже решила для себя в этом вопросе. Нет. Никогда больше я не окажусь под башмаком у господина и повелителя. Я была сама себе госпожа. Как легко и естественно просыпаться утром хозяйкой дома, подчиняться собственным распоряжениям, и много раз по утрам мне хотелось кричать от удовольствия: день полностью принадлежит мне! Не знаю, стоит ли мне исповедаться в том, что я начала больше читать, я просила отца приносить мне книги, в основном Петрарку, Боярдо, Данте и флорентийца по имени Пульчи. Он также дал мне особую книгу, написанную от руки, лексикон, со значениями флорентийских слов, и там их было много.
А теперь я должна признаться, отец Клеменс, это случилось снова, только на этот раз это происходило из-за возбуждения от поэзии. Вернувшись домой в Ка-Лоредан, я снова начала трогать себя, но не слишком часто, правда, не очень часто, может только несколько раз в год, и после я всегда чувствовала глубокий стыд, но со временем я преодолела это искушение. Как? Мне помогали молитвы и особенно то, что я постоянно находила себе какое-нибудь занятие и просто пыталась быть сильной в этом отношении.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70